20. В доме на Грейт-Портленд-стрит
С минуту Кемп сидел молча, глядя в спину стоявшей у окна безголовой фигуры.
Потом вздрогнул, пораженный какой-то мыслью, встал, взял Невидимку за руку и отвел от окна.
— Вы устали, — сказал он. — Я сижу, а вы все время ходите.
Сядьте в мое кресло.
Сам он сел между Гриффином и ближайшим окном.
Гриффин опустился в кресло, помолчал немного, затем опять быстро заговорил:
— Когда это случилось, я уже расстался с колледжем в Чезилстоу.
Это было в декабре прошлого года.
Я снял комнату в Лондоне, большую комнату без мебели в огромном запущенном доме, в глухом квартале на Грейт-Портленд-стрит.
Комната скоро заполнилась всевозможными аппаратами, которые я купил на отцовские деньги, и я продолжал работу, успешно подвигаясь к цели.
Я был как человек, выбравшийся из густой чащи в неожиданно втянутый в какую-то нелепую трагедию.
Я поехал на похороны отца.
Я весь был поглощен своими опытами и палец о палец не ударил, чтобы спасти его репутацию.
Помню похороны, дешевый гроб, убогую процессию, поднимавшуюся по склону холма, холодный, пронизывающий ветер… старый университетский товарищ отца совершил над ним последний обряд, — жалкий, черный, скрюченный старик, страдавший насморком.
Помню, я возвращался с кладбища в опустевший дом по местечку, которое некогда было деревней, а теперь, на скорую руку перестроенное и залатанное, стало безобразным подобием города.
Все дороги, по какой ни пойди, вели на изрытые окрестные поля и обрывались среди груд щебня и густых сорняков.
Помню, как я шагал по скользкому блестящему тротуару — мрачная черная фигура — и какое странное чувство отчужденности я испытывал в этом ханжеском, торгашеском городишке.
Смерть отца ничуть меня не огорчила.
Он казался мне жертвой своей собственной глупой чувствительности.
Всеобщее лицемерие требовало моего присутствия на похоронах, в действительности же это меня мало касалось.
Но, идя по главной улице, я припомнил на миг свое прошлое. Я увидел девушку, которую знал десять лет назад.
Наши глаза встретились…
Сам не знаю, почему я вернулся и заговорил с ней.
Она оказалась самым заурядным существом.
Все мое пребывание на старом пепелище было как сон.
Я не чувствовал тогда, что я одинок, что я перешел из живого мира в пустыню.
Я сознавал, что потерял интерес к окружающему, но приписывал это пустоте жизни вообще.
Вернуться в свою комнату значило для меня вновь обрести подлинную действительность.
Здесь было все то, что я знал и любил: аппараты, подготовленные опыты.
Почти все препятствия были уже преодолены, оставалось лишь обдумать некоторые детали.
Когда-нибудь, Кемп, я опишу вам все эти сложнейшие процессы.
Не станем сейчас входить в подробности.
По «большей части, за исключением некоторых сведений, которые я предпочитаю хранить в памяти, все это записано шифром в тех книгах, которые утащил бродяга.
Мы должны изловить его.
Мы должны вернуть эти книги.
Главная задача заключалась в том, чтобы поместись прозрачный предмет, коэффициент преломления которого требовалось понизить, между двумя светоизлучающими центрами эфирной вибрации, — о ней я расскажу вам после.
Нет, это не рентгеновские лучи. Не знаю, описывал ли кто-нибудь те лучи, о которых я говорю.
Но они существуют, это несомненно.
Я пользовался двумя небольшими динамо-машинами, которые приводил в движение при помощи дешевого газового двигателя.
Первый свой опыт я проделал над куском белой шерстяной материи.
До чего же странно было видеть, как эта белая мягкая материя постепенно таяла, как струя пара, и затем совершенно исчезла!
Мне не верилось, что я это сделал.
Я сунул руку в пустоту и нащупал материю, столь же плотную, как и раньше.
Я нечаянно дернул ее, и она упала на пол.
Я не сразу ее нашел.
А потом я проделал следующий опыт.
Я услышал у себя за спиной мяуканье, обернулся и увидел на водосточной трубе за окном белую кошку, тощую и ужасно грязную.
Меня словно осенило.
«Все готово для тебя», — сказал я, подошел к окну, открыл его и ласково позвал кошку.