Она вошла в комнату, мурлыча, — бедняга, она чуть не подыхала от голода, и я дал ей молока.
Вся моя провизия хранилась в буфете, в углу.
Вылакав молоко, кошка стала разгуливать по комнате, обнюхивая все углы, — очевидно, она решила, что здесь будет ее новый дом.
Невидимая тряпка несколько встревожила ее — слышали бы вы, как она зафыркала!
Я устроил ее очень удобно на своей складной кровати.
Угостил маслом, чтобы она дала вымыть себя.
— И вы подвергли ее опыту?
— Да.
Но напоить кошку снадобьями — это не шутка, Кемп!
И опыт мой не совсем удался.
— Не совсем?
— По двум пунктам.
Во-первых, когти, а во-вторых, пигмент — забыл его; название — на задней стенке глаза у кошек, помните?
— Tapetum.
— Вот именно, tapetum.
Этот пигмент не исчезал.
После того, как я ввел ей средство для обесцвечивания крови и проделал над ней разные другие процедуры, я дал ей опиума и вместе с подушкой, на которой она спала, поместил ее у аппарата.
И потом, когда все обесцветилось и исчезло, остались два небольших пятна — ее глаза.
— Любопытно!
— Я не могу этого объяснить.
Конечно, она была забинтована и связана, и я не боялся, что она убежит, но она проснулась, когда превращение еще не совсем закончилось, стала жалобно мяукать, и тут раздался стук в дверь.
Стучала старуха, жившая внизу и подозревавшая меня в том, что я занимаюсь вивисекцией, — пьяница, у которой на свете ничего и никого не было, кроме этой кошки.
Я поспешил прибегнуть к помощи хлороформа. Кошка замолчала, и я приоткрыл дверь.
«Это у вас кошка мяукала? — спросила она.
— Уж не моя ли?» —
«Вы ошиблись, здесь нет никакой кошки», — ответил я очень любезно.
Она не очень-то мне поверила и попыталась заглянуть в комнату. Должно быть, странной ей показалась моя комната: голые стены, окна без занавесей, складная кровать, газовый двигатель в действии, свечение аппарата и слабый дурманящий запах хлороформа.
Удовлетворившись этим, она отправилась восвояси.
— Сколько времени нужно на это? — спросил Кемп.
— На опыт с кошкой ушло часа три-четыре.
Последними исчезли кости, сухожилия и жир, а также кончики окрашенных волосков шерсти.
Но, как я уже сказал, радужное вещество на задней стенке глаза не исчезло.
Когда я закончил опыт, уже наступила ночь; ничего не было видно, кроме туманных пятен на месте глаз и когтей.
Я остановил двигатель, нащупал и погладил кошку, которая еще не очнулась, и, развязав ее, оставил спать на невидимой подушке, а сам, чувствуя смертельную усталость, лег в постель.
Но уснуть я не мог.
В голове проносились смутные, бессвязные мысли. Снова и снова перебирал я все подробности только что произведенного опыта или же забывался лихорадочным сном, и мне казалось, что все окружающее становится смутным, расплывается, и наконец сама земля исчезает у меня из-под ног, и я проваливаюсь, падаю куда-то, как бывает только в кошмаре… Около двух часов ночи кошка проснулась и стала бегать по комнате, жалобно мяукая.
Я пытался успокоить ее ласковыми словами, а потом решил выгнать.
Помню, как я был потрясен, когда зажег спичку, — я увидел два круглых светящихся глаза и вокруг них — ничего.
Я хотел дать ей молока, но его не оказалось.
А она все не успокаивалась, села у самых дверей и продолжала мяукать.
Я старался поймать ее, чтобы выпустить из окна, но она не давалась в руки и все исчезала.
То тут, то там в разных концах комнаты раздавалось ее мяуканье.
Наконец я открыл окно и стал метаться по комнате.
Вероятно, она испугалась и выскочила в окно.
Больше я ее не видел и не слышал.
Потом, бог весть почему, я стал вспоминать похороны отца, холодный ветер, дувший на склоне холма… Так продолжалось до самого рассвета.
Чувствуя, что мне не заснуть, я встал и, заперев за собой дверь, отправился бродить по тихим утренним улицам.
— Неужели вы думаете, что и сейчас по свету гуляет невидимая кошка? — спросил Кемп.
— Если только ее не убили, — ответил Невидимка.
— А почему бы и нет?