— Почему бы и нет? — повторил Кемп и извинился: — Простите, что я прервал вас.
— Вероятно, ее убили, — сказал Невидимка.
— Четыре дня спустя она была еще жива — это я знаю точно: она, очевидно, сидела под забором на Грейт-Тичфилд-стрит, там собралась толпа зевак, старавшихся понять, откуда слышится мяуканье.
С минуту он молчал, потом снова быстро заговорил:
— Я очень ясно помню это утро.
Я, вероятно, прошел всю Грейт-Портленд-стрит.
Помню казармы на Олбэни-стрит и выезжавших оттуда кавалеристов. В конце концов я очутился на вершине Примроз-Хилл; я чувствовал себя совсем больным.
Был солнечный январский день; в тот год снег еще не выпал, и погода стояла ясная, морозная.
Я устало размышлял, стараясь охватить положение, наметить план действий.
Я с удивлением убедился, что теперь, когда я почти достиг заветной цели, это совсем меня не радует.
Я был слишком утомлен; от страшного напряжения почти четырехлетней непрерывной работы все мои чувства притупились.
Мной овладела апатия, и я тщетно пытался вернуть горение первых дней работы, вернуть то страстное стремление к открытиям, которое дало мне силу хладнокровно погубить старика отца.
Я потерял интерес ко всему.
Но я понимал, что это — преходящее состояние, вызванное переутомлением и бессонницей, и что если не лекарства, так отдых вернет мне прежнюю энергию.
Ясно я сознавал только одно: дело необходимо довести до конца. Навязчивая идея все еще владела мной.
И сделать это надо как можно скорей, ведь я уже истратил почти все деньги.
Я оглянулся кругом, посмотрел на играющих детей и следивших за ними нянек и начал думать о тех фантастических преимуществах, которыми может пользоваться невидимый человек.
Я вернулся домой, немного поел, принял большую дозу стрихнина и лег спать, не раздеваясь, на неубранной постели.
Стрихнин, Кемп, — замечательное укрепляющее средство, он не дает человеку упасть духом.
— Дьявольская штука, — сказал Кемп.
— Он превращает вас в этакого первобытного дикаря.
— Я проснулся, ощущая прилив сил, но и какое-то раздражение.
Вам знакомо это состояние?
— Знакомо.
— Кто-то постучал в дверь.
Это был домохозяин, пришедший с угрозами и расспросами, старый польский еврей в длинном сером сюртуке и стоптанных туфлях.
Я ночью мучил кошку, уверял он, старуха, очевидно, успела уже все разболтать.
Он требовал, чтобы я объяснил ему, в чем дело.
Вивисекция строго запрещена законом, ответственность может пасть и на него.
Я утверждал, что никакой кошки у меня не было.
Тогда он заявил, что запах газа от двигателя чувствуется по всему дому.
С этим я, конечно, согласился.
Он все вертелся вокруг меня, стараясь прошмыгнуть в комнату, заглядывая туда сквозь свои очки в серебряной оправе, и вдруг меня охватил страх, как бы он не проник в мою тайну.
Я поспешил встать между ним и аппаратом, но это только подстегнуло его любопытство.
Чем я занимаюсь?
Почему я всегда один и скрываюсь от людей?
Не занимаюсь ли я чем-нибудь преступным?
Не опасно ли это?
Ведь я ничего не плачу, кроме обычной квартирной платы.
Его дом всегда пользовался хорошей репутацией, в то время как соседние дома этим похвастать не могут.
Наконец я потерял терпение.
Попросил его убраться.
Он запротестовал, что-то бормотал про свое право входить ко мне, когда ему угодно.
Еще секунда — и я схватил его за шиворот… Что-то с треском порвалось, и он пулей вылетел в коридор.
Я захлопнул за ним дверь, запер ее на ключ и, весь дрожа, опустился на стул.
Хозяин еще некоторое время шумел за дверью, но я не обращал на него внимания, и он скоро ушел.
Это происшествие принудило меня к решительным действиям.
Я не знал ни того, что он намерен делать, ни что он вправе сделать.
Переезд на новую квартиру означал бы задержку в моей работе, а денег у меня в банке осталось всего двадцать фунтов. Нет, никакой проволочки я не мог допустить.
Исчезнуть!