Искушение было неодолимо.
Но тогда начнется следствие, комнату мою разграбят…
Одна мысль о том, что работу мою могут предать огласке или прервать в тот момент, когда она почти закончена, привела меня в ярость и вернула мне энергию.
Я поспешно вышел со своими тремя томами заметок и чековой книжкой — теперь все это находится у того бродяги — и отправил их из ближайшего почтового отделения в контору хранения писем и посылок на Грейт-Портленд-стрит.
Я постарался выйти из дому как можно тише.
Вернувшись, я увидел, что мой домохозяин не спеша поднимается по лестнице, — он, очевидно, слышал, как я запирал дверь.
Вы бы расхохотались, если б увидели, как он шарахнулся, когда я догнал его на площадке.
Он бросил на меня испепеляющий взгляд, но я пробежал мимо него и влетел к себе в комнату, хлопнув дверью так, что весь дом задрожал.
Я слышал, как он, шаркая туфлями, доплелся до моей двери, немного постоял перед ней, потом спустился вниз.
Я немедленно стал готовиться к опыту.
Все было сделано в течение этого вечера и ночи.
В то время когда я еще находился под одурманивающим действием снадобий, принятых мной для обесцвечивания крови, кто-то стал стучаться в дверь.
Потом стук прекратился, шаги начали удаляться, но вот снова приблизились, и стук в дверь повторился.
Кто-то попытался что-то просунуть под дверь — какую-то синюю бумажку.
Терпение мое лопнуло, я вскочил, подошел к двери и распахнул ее настежь.
«Ну, что еще там?» — спросил я.
Это оказался хозяин, он принес мне повестку о выселении или что-то в этом роде.
Он протянул мне бумагу, но, по-видимому, его чем-то удивили мои руки, и он взглянул мне в лицо.
С минуту он стоял, разинув рот, потом выкрикнул что-то нечленораздельное, уронил свечу и бумагу и, спотыкаясь, бросился бежать по темному коридору к лестнице.
Я закрыл дверь, запер ее на ключ и подошел к зеркалу.
Тогда я понял его ужас.
Лицо у меня было белое, как мрамор.
Но я не ожидал, что мне придется так сильно страдать. Это было ужасно.
Вся ночь прошла в страшных мучениях, тошноте и обмороках.
Я стискивал зубы, все тело горело, как в огне, но я лежал неподвижно, точно мертвый.
Тогда-то я понял, почему кошка так мяукала, пока я не захлороформировал ее.
К счастью, я жил один, без прислуги.
Были минуты, когда я плакал, стонал, разговаривал сам с собой.
Но я выдержал все… Я потерял сознание и очнулся только среди ночи, совсем ослабевший.
Боли я уже не чувствовал.
Я решил, что умираю, но отнесся к этому совершенно равнодушно.
Никогда не забуду этого рассвета, не забуду жути, охватившей меня при виде моих рук, словно сделанных из дымчатого стекла и постепенно, по мере наступления дня, становившихся все прозрачнее и тоньше, так что я мог видеть сквозь них все предметы, в беспорядке разбросанные по комнате, хотя и закрывал свои прозрачные веки.
Тело мое сделалось как бы стеклянным, кости и артерии постепенно бледнели, исчезали: последними исчезли тонкие нити нервов.
Я скрипел зубами, но выдержал до конца… И вот остались только мертвенно-белые кончики ногтей и бурое пятно какой-то кислоты на пальце.
С большим трудом поднялся я с постели.
Сначала я чувствовал себя беспомощным, как грудной младенец, ступая ногами, которых не видел.
Я был очень слаб и голоден.
Подойдя к зеркалу, перед которым я обыкновенно брился, я увидел пустоту, в которой еле-еле можно было еще различить туманные следы пигмента на сетчатой оболочке глаз.
Я схватился за край стола и прижался лбом к зеркалу.
Только отчаянным напряжением воли я заставил себя вернуться к аппарату и закончить процесс.
Я проспал все утро, закрыв лицо простыней, чтобы защитить глаза от света; около полудня меня снова разбудил стук в дверь.
Силы вернулись ко мне.
Я сел, прислушался и услышал шепот.
Я вскочил и принялся без шума разбирать аппарат, рассовывая отдельные части его по разным углам, чтобы невозможно было догадаться об его устройстве.
Снова раздался стук, и послышались голоса — сначала голос хозяина, а потом еще два, незнакомые.
Чтобы выиграть время, я ответил им.
Мне попались под руку невидимая тряпка и подушка, и я выбросил их через окно на соседнюю крышу.
Когда я открывал окно, дверь оглушительно затрещала.
По-видимому, кто-то налег на нее плечом, надеясь высадить замок.
Крепкие засовы, приделанные мной за несколько дней до этого, не поддавались.