Однако сама попытка встревожила и возмутила меня.
Весь дрожа, я стал торопливо заканчивать свои приготовления.
Я собрал в кучу валявшиеся на полу черновики записей, немного соломы, оберточную бумагу и тому подобный хлам и открыл газ.
В дверь посыпались тяжелые и частые удары.
Я никак не мог найти спички.
В бешенстве я стал колотить по стене кулаком.
Я снова завернул газовый рожок, вылез из окна на соседнюю крышу, очень тихо опустил раму и сел — в полной безопасности, невидимый, но дрожа от гнева и нетерпения.
Я видел, как от двери оторвали доску, затем отбили скобы засовов, и в комнату вошли хозяин и два его пасынка — два дюжих парня двадцати трех и двадцати четырех лет.
Следом за ними семенила старая ведьма, жившая внизу.
Можете себе представить их изумление, когда они нашли комнату пустой.
Один из парней сразу подбежал к окну, открыл его и стал оглядываться кругом.
Его толстогубая бородатая физиономия с выпученными глазами была от меня на расстоянии фута.
Меня так и подмывало хватить кулаком по этой глупой роже, но я сдержался.
Он глядел прямо сквозь меня, как и все остальные, которые подошли к нему.
Старик вернулся в комнату и заглянул под кровать, а потом все они бросились к буфету.
Затем они стали горячо обсуждать происшествие, мешая еврейский жаргон с жаргоном лондонских предместий.
Они пришли к заключению, что я вовсе не отвечал на стук и что им это только почудилось.
Мой гнев уступил место чувству необычайного торжества: я сидел за окном и спокойно следил за этими четырьмя людьми — старуха тоже вошла в комнату, по-кошачьи подозрительно озираясь, — пытавшимися разрешить загадку моего поведения.
Старик, насколько я мог понять его двуязычный жаргон, соглашался со старухой, что я занимаюсь вивисекцией.
Пасынки возражали на ломаном английском языке, утверждая, что я электротехник, и в доказательство ссылались на динамо-машины и излучающие аппараты, Они все побаивались моего возвращения, хотя, как я узнал впоследствии, заперли наружную дверь.
Старуха шарила в буфете и под кроватью, а на площадке лестницы появился один из моих соседей по квартире, уличный разносчик, живший вместе с мясником в комнате напротив. Его также пригласили в мою комнату и наговорили ему невесть что.
Мне пришло в голову, что если мои аппараты попадут в руки наблюдательного и толкового специалиста, то они слишком многое откроют ему; поэтому, улучив минуту, я влез в комнату, разъединил динамо-машины и разбил оба аппарата. До чего же они переполошились!
Затем, пока они старались объяснить себе это, я выскользнул из комнаты и тихонько спустился вниз.
Я вошел в гостиную и стал ожидать их возвращения; вскоре они пришли, все еще обсуждая происшествие и стараясь найти ему объяснение. Они были немного разочарованы, не найдя никаких «ужасов», и в то же время сильно смущены, не зная, насколько законно они действовали по отношению ко мне.
Как только они спустились вниз, я снова пробрался к себе в комнату, захватив коробку спичек, зажег бумагу и мусор, придвинул к огню стулья и кровать, при помощи гуттаперчевой трубки подвел к пламени газ и простился с комнатой.
— Вы подожгли дом?! — воскликнул Кемп.
— Да.
Это было единственное средство замести следы, а дом, безусловно, был застрахован… Я отодвинул засов наружной двери и вышел на улицу.
Я был невидим и еще только начинал сознавать, какие преимущества это давало мне.
Сотни самых дерзких и фантастических планов возникали в моем мозгу, и от сознания лилией безнаказанности кружилась голова.
21. На Оксфорд-стрит
Спускаясь в первым раз по лестнице, я натолкнулся на неожиданное затруднение: ходить, не видя своих ног, оказалось делом нелегким, несколько раз я даже споткнулся. Кроме того, я ощутил какую-то непривычную неловкость, когда взялся за дверной засов.
Однако, перестав глядеть на землю, я скоро научился сносно ходить по ровному месту.
Настроение у меня, как я уже сказал, было восторженное.
Я чувствовал себя точно зрячий в городе слепых, расхаживающий в мягких туфлях и бесшумных одеждах.
Меня все время подмывало подшучивать над людьми, пугать их, хлопать по плечу, сбивать с них шляпы и вообще упиваться необычайным преимуществом своего положения.
Но едва я очутился на Портленд-стрит (я жил рядом с большим мануфактурным магазином), как услышал звон и почувствовал сильный толчок в спину. Обернувшись, я увидел человека, несшего корзину сифонов с содовой водой и в изумлении глядевшего на свою ношу.
Удар был очень чувствительный, но человек этот выглядел так комично, что я громко расхохотался.
«В корзине черт сидит», — сказал я и неожиданно выхватил ее у него из рук.
Он покорно выпустил ее, и я поднял корзину на воздух.
Но тут какой-то болван извозчик, стоявший в дверях пивной, подскочил и хотел схватить корзину, и его протянутая рука угодила мне под ухо, причинив мучительную боль.
Я выпустил корзину, которая с треском и звоном упала у ног извозчика, и только среди крика и топота выбежавших из лавок людей, среди остановившихся экипажей сообразил, что я наделал. Проклиная свое безумие, я прислонился к окну лавки и стал выжидать случая незаметно выбраться из сутолоки.
Еще минута — и меня втянули бы в толпу, где мое присутствие было бы обнаружено.
Я толкнул мальчишку из мясной лавки, к счастью, не заметившего, что его толкнула пустота, и спрятался за пролеткой извозчика.
Не знаю, как они распутали эту историю. Я перебежал улицу, на которой, к счастью, не оказалось экипажей, и, напуганный разыгравшимся скандалом, торопливо шел, не разбирая дороги, пока не попал на Оксфорд-стрит, где в вечерние часы всегда полно народу.
Я пытался слиться с потоком людей, но толпа была слишком густа, и через минуту мне стали наступать на пятки.
Тогда я спустился в водосточную канаву. Мне было больно ступать босиком, и через минуту оглоблей ехавшей мимо кареты мне угодило под лопатку, по тому самому месту, которое уже ушибли корзиной.
Я кое-как уклонился от кареты, судорожным движением избежал столкновения с детской коляской и очутился позади какой-то пролетки: Счастливая мысль спасла меня: я пошел следом за медленно двигавшейся пролеткой, не отставая от нее ни на шаг. Мое приключение, принявшее столь неожиданный оборот, начинало пугать меня.
И я дрожал не только от страха, но и от холода.
В этот ясный январский день я был совершенно голый, а тонкий слой грязи на мостовой почти замерз.