Было очень тихо: помню, как, проходя мимо одного из выходов на Тоттенхем-Корт-роуд, я услышал звук шагов прохожих.
Прежде всего я направился в отдел, где видел чулки и перчатки.
Было темно, и я еле разыскал спички в ящике небольшой конторки.
Но еще нужно было добыть свечку.
Пришлось стаскивать покрышки и шарить по ящикам и коробкам, но в конце концов я все же нашел то, что искал; свечи лежали в ящике, на котором была надпись: «Шерстяные панталоны и фуфайки».
Потом я взял носки и толстый шерстяной шарф, после чего направился в отделение готового платья, где взял брюки, мягкую куртку, пальто и широкополую шляпу вроде тех, что носят священники.
Я снова почувствовал себя человеком и прежде всего подумал о еде.
На верхнем этаже оказалась закусочная, и там я нашел холодное мясо.
В кофейнике осталось немного кофе, я зажег газ и подогрел его. В общем, я устроился недурно.
Затем я отправился на поиски одеяла, — в конце концов мне пришлось удовлетвориться ворохом пуховых перин, — и попал в кондитерский отдел, где нашел целую груду шоколада и засахаренных фруктов, которыми чуть не объелся, и несколько бутылок бургундского.
А рядом помещался отдел игрушек, которые навели меня на блестящую мысль: я нашел несколько искусственных носов — знаете, из папье-маше — и тут же подумал о темных очках.
К сожалению, здесь не оказалось оптического отдела.
Но ведь нос был для меня очень важен; сперва я подумал даже о гриме.
Раздобыв себе искусственный нос, я начал мечтать о париках, масках и прочем.
Наконец я заснул на куче перин, где было очень тепло и удобно.
Еще ни разу, с тех пор как со мной произошла эта необычайная перемена, я не чувствовал себя так хорошо, как в тот вечер, засыпая.
Я находился в состоянии полной безмятежности и был настроен весьма оптимистически.
Я надеялся, что утром незаметно выберусь из магазина, одевшись и закутав лицо белым шарфом: затем куплю на украденные мною деньги очки, и таким образом экипировка моя будет закончена.
Ночью мне снились вперемешку все удивительные происшествия, которые случились со мной за последние несколько дней.
Я видел бранящегося еврея-домохозяина, его недоумевающих пасынков, сморщенное лицо старухи, справляющейся о своей кошке.
Я снова испытывал странное ощущение при виде исчезнувшей белой ткани. Затем мне представился родной городок и простуженный старичок викарий, шамкающий над могилой моего отца:
«Из земли взят и в землю отыдешь»… «И ты», — сказал чей-то голос, и вдруг меня потащили к могиле.
Я вырывался, кричал, умолял могильщиков, но они стояли неподвижно и слушали отпевание; старичок викарий тоже, не останавливаясь, монотонно читал молитвы и прерывал свое чтение лишь чиханьем.
Я сознавал, что, не видя меня и не слыша, они все-таки меня одолели.
Несмотря на мое отчаянное сопротивление, меня бросили в могилу, и я, падая, ударился о гроб, а сверху меня стали засыпать землей.
Никто но замечал меня, никто не подозревал о моем существовании.
Я стал судорожно барахтаться — и проснулся.
Бледная лондонская заря уже занималась: сквозь щели между оконными шторами проникал холодный серый свет.
Я сел и долго не мог сообразить, что это за огромное помещение с железными столбами, с прилавками, грудами свернутых материй, кучей одеял и подушек.
Затем вспомнил все и услышал чьи-то голоса.
Издали, из комнаты, где было светлее, так как шторы там были уже подняты, ко мне приближались двое.
Я вскочил, соображая, куда скрыться, и это движение выдало им мое присутствие.
Я думал, что они успели заметить только проворно удаляющуюся фигуру.
«Кто тут?» — крикнул один.
«Стой!» — закричал другой.
Я свернул за угол и столкнулся с тощим парнишкой лет пятнадцати. Не забудьте, что я был фигурой без лица!
Он взвизгнул, а я сшиб его с ног, бросился дальше, свернул еще за угол, и тут у меня мелькнула счастливая мысль: я распластался за прилавком.
Еще минута — и я услышал шаги бегущих людей, отовсюду раздались крики:
«Двери, заприте двери!», «Что случилось?» — и со всех сторон посыпались советы, как изловить меня.
Я лежал на полу, перепуганный насмерть.
Как это ни странно, в ту минуту мне не пришло в голову, что надо раздеться, а между тем это было бы самое простое.
Я решил уйти одетый, и эта мысль завладела мной.
Потом по длинному проходу между прилавками разнесся крик:
«Вот он!»
Я вскочил, схватил с прилавка стул и пустил им в болвана, который первый крикнул это, потом побежал, наткнулся за углом на другого, отшвырнул его и бросился вверх по лестнице.
Он удержался на ногах и с улюлюканьем погнался за мной.
На верху лестницы были нагромождены кучи этих пестрых расписных посудин, знаете?
— Горшки для цветов, — подсказал Кемп.
— Вот-вот, цветочные горшки.
На верхней ступеньке я остановился, обернулся, выхватил из кучи один горшок и швырнул его в голову подбежавшего болвана.