Вся куча горшков рухнула, раздались крики, и со всех сторон стали сбегаться служащие.
Я со всех ног кинулся в закусочную. Но там был какой-то человек в белом, вроде повара, и он тоже погнался за мной.
Я сделал последний отчаянный поворот и очутился в отделе ламп и скобяных товаров.
Я забежал за прилавок и стал поджидать повара. Как только он появился впереди погони, я пустил в него лампой.
Он упал, а я, скорчившись за прилавком, начал поспешно сбрасывать с себя одежду.
Куртка, брюки, башмаки — все это удалось скинуть довольно быстро, но эти проклятые фуфайки пристают к телу, как собственная кожа.
Повар лежал неподвижно по другую сторону прилавка, оглушенный ударом или перепуганный до потери сознания, но я слышал топот, погоня приближалась, и я должен был снова спасаться бегством, точно кролик, выгнанный из кустов.
«Сюда, полисмен!» — крикнул кто-то.
Я снова очутился в мебельном отделе, в конце которого стоял целый лес платяных шкафов.
Я забрался в самую гущу, лег на пол и, извиваясь, как угорь, освободился наконец от фуфайки. Когда из-за угла появились полисмен и трое служащих, я стоял уже голый, задыхаясь и дрожа от страха.
Они набросились на жилетку и кальсоны, уцепились за брюки.
«Он бросил свою добычу, — сказал один из приказчиков.
— Наверняка он где-нибудь здесь».
Но они меня не нашли.
Я стоял, глядя, как они ищут меня, и проклинал судьбу за свою неудачу, ибо одежды я все-таки лишился.
Потом я отправился в закусочную, выпил немного молока и, сев у камина, стал обдумывать свое положение.
Вскоре пришли два приказчика и стали горячо обсуждать происшествие. Какой вздор они мололи!
Я услышал сильно преувеличенный рассказ о произведенных мною опустошениях и всевозможные догадки о том, куда я подевался.
Потом я снова стал обдумывать план действий.
Стащить что-нибудь в магазине теперь, после всей этой суматохи, было совершенно невозможно.
Я спустился в склад посмотреть, не удастся ли упаковать и как-нибудь отправить оттуда сверток, но не понял их системы контроля.
Около одиннадцати часов я решил, что в магазине оставаться бессмысленно, и, так как снег растаял и было теплей, чем накануне, вышел на улицу. Я был в отчаянии от своей неудачи, а относительно будущего планы мои были самые смутные.
23. На Друри-Лейн
— Теперь вы можете себе представить, — продолжая Невидимка, — как невыгодно было мое положение.
У меня не было ни крова, ни одежды. Одеться — значило отказаться от всех моих преимуществ, превратиться в нечто странное и страшное.
Я ничего не ел, так как принимать пищу, то есть наполнять себя непрозрачным веществом, значило бы стать безобразно видимым.
— Об этом я не подумал, — сказал Кемп.
— Да и я тоже.
А снег открыл мне глаза на другие опасности.
Я не мог выходить на улицу, когда шел снег: он облеплял меня и таким образом выдавал.
Дождь тоже выдавал бы мое присутствие, очерчивая меня водяным; контуром и превращая в поблескивающую фигуру человека — в пузырь.
А туман? При тумане я тоже превращался бы в мутный пузырь, в размытый силуэт человека.
Кроме того, бродя по улицам при лондонском климате, я пачкал ноги, и на коже оседали сажа и пыль.
Я не знал, скоро ли грязь выдаст меня. Но я ясно понимал, что это время не за горами, поскольку речь шла о Лондоне.
Я направился к трущобам в районе Грейт-Портленд-стрит и очутился в конце улицы, где жил прежде.
Я не пошел этой дорогой, потому что перед еще дымившимися развалинами дома, который я поджег, стояла густая толпа.
Мне необходимо было достать платье.
Я не знал, чем прикрыть лицо.
Тут мне бросилась в глаза одна из тех лавчонок, где продается все: газеты, сласти, игрушки, канцелярские принадлежности, елочные украшения и так далее; в витрине я увидел целую выставку масок и носов.
Это снова навело меня на ту же мысль, что и вид игрушек в «Omnium».
Я повернул назад уже с определенной целью и, избегая многолюдных улиц, направился к глухим кварталам к северу от Стрэнда: я вспомнил, что где-то в этих местах торгуют своими изделиями несколько театральных костюмеров.
День был холодный, дул пронзительный северный ветер.
Я шел быстро, чтобы на меня не натыкались сзади.
Каждый перекресток представлял для меня опасность, за каждым прохожим я должен был зорко следить.
В конце Бедфорд-стрит какой-то человек, мимо которого я проходил, неожиданно повернулся и, налетев на меня, сшиб меня на мостовую, где я едва не попал под колеса пролетки.
Оказавшиеся поблизости извозчики решили, что с ним случилось что-то вроде удара.
Это столкновение так подействовало на меня, что я зашел на рынок Ковент-Гарден и там сел в уголок, возле лотка с фиалками, задыхаясь и дрожа от страха.
Я, видно, сильно простудился и вынужден был вскоре уйти, чтобы не привлечь внимания своим чиханьем.
Наконец я достиг цели своих поисков, — это была грязная, засиженная мухами лавчонка в переулке близ Друри-Лейн, где в окне были выставлены театральные костюмы, поддельные драгоценности, парики, туфли, домино и фотографии актеров.
Лавка была старинная, низкая и темная, а над нею высились еще четыре этажа мрачного, угрюмого дома.