Невидимка быстро вскочил.
— Что вы сказали? — спросил он.
Лицо Кемпа приняло суровее выражение.
Он хотел было заговорить, но удержался.
— Впрочем, — сказал он, вдруг меняя тон, — пожалуй, ничего другого вам не оставалось.
Ваше положение было безвыходным.
А все же…
— Конечно, я был в безвыходном положении, в ужасном положении!
Да и горбун довел меня до бешенства: гонялся за мной по всему дому, угрожал своим дурацким револьвером, отпирал и запирал двери… Это было невыносимо!
Вы ведь не вините меня, правда?
Не вините?
— Я никогда никого не виню, — ответил Кемп.
— Это совершенно вышло из моды.
Ну, а что вы сделали потом?
— Я был голоден.
Внизу я нашел каравай хлеба и немного прогорклого сыра, этого было достаточно, чтобы утолить мой голод.
Потом я выпил немного коньяку с водой и прошел мимо завязанного в простыню узла — он лежал не шевелясь — в комнату со старым платьем.
Окно этой комнаты, завешенное грязной кружевной занавеской, выходило на улицу.
Я осторожно выглянул.
День был яркий, ослепительно яркий по сравнению с сумраком угрюмого дома, в котором я находился.
Улица была очень оживленная: тележки с фруктами, пролетки, ломовик с кучей ящиков, повозка рыботорговца.
У меня зарябило в глазах, и я вернулся к полутемным полкам.
Возбуждение мое улеглось, я трезво оценил положение.
В комнате стоял слабый запах бензина, употреблявшегося, очевидно, для чистки платья.
Я начал тщательно осматривать комнату за комнатой.
Очевидно, горбун уже давно жил в этом доме один.
Любопытная личность… Все, что только могло мне пригодиться, я собрал в комнату, где лежали костюмы, потом стал тщательно отбирать.
Я нашел саквояж, который мог оказаться мне очень полезным, пудру, румяна и липкий пластырь.
Сначала я хотел было накрасить и напудрить лицо, чтобы сделать его видимым, но тут же сообразил, что в этом есть большое неудобство: для того, чтобы снова исчезнуть, мне понадобился бы скипидар и некоторые другие средства, не говоря уж о том, что это отнимало бы много времени.
Наконец я выбрал маску, слегка карикатурную, но не более, чем многие человеческие лица, темные очки, бакенбарды с проседью и парик.
Белья я не нашел, но его можно было приобрести впоследствии, а пока что я закутался в миткалевый плащ и белый кашемировый шарф; носков не было, но башмаки горбуна пришлись почти впору.
В кассе оказалось три соверена и на тридцать шиллингов серебра, а взломав шкаф, я нашел восемь фунтов золотом.
Снаряженный таким образом, я снова мог выйти на белый свет.
Тут на меня напало сомнение: действительно ли моя наружность правдоподобна?
Я внимательно осмотрел себя в маленьком зеркальце, поворачиваясь то так, то этак, проверяя, не упустил ли я чего-нибудь.
Нет, как будто все в порядке: фигура, конечно, гротескная, вроде театрального нищего, но общий вид сносный, бывают и такие люди.
Немного успокоенный, я сошел с зеркальцем в лавку, опустил занавески и снова осмотрел себя со всех сторон в трюмо.
Несколько минут я собирался с духом, наконец отпер дверь и вышел на улицу, предоставив маленькому горбуну собственными силами выбираться из простыни.
Сначала я сворачивал за угол на каждом перекрестке.
Мой вид не привлекал ничьего внимания.
Казалось, я перешагнул через последнее препятствие.
Он замолчал.
— А горбуна вы так и бросили на произвол судьбы? — спросил Кемп.
— Да, — сказал Невидимка.
— Не знаю, что с ним сталось.
Вероятно, он развязал простыню, вернее, разорвал ее.
Узлы были крепкие.
Он снова замолчал, поднялся и стал смотреть в окно.
— Ну, а потом вы вышли на Стрэнд и что же дальше?
— О, снова разочарование!