Я думал, что мытарства мои кончились.
Воображал, что теперь я могу безнаказанно делать все, что вздумается, если только сохраню свою тайну.
Так мне казалось.
Я мог делать все что угодно, не считаясь с последствиями: стоило только скинуть платье, чтоб исчезнуть.
Задержать меня никто не мог.
Деньги можно брать где угодно.
Я решил задать себе великолепный пир, поселиться в хорошей гостинице и обзавестись новым имуществом.
Самоуверенность моя не знала границ, даже вспоминать неприятно, каким я был ослом.
Я зашел в ресторан, стал заказывать обед и вдруг сообразил, что, не открыв лица, не могу начать есть.
Я заказал обед и вышел взбешенный, сказав официанту, что вернусь через десять минут.
Не знаю, приходилось ли вам, Кемп, голодному, как волк, испытывать такое разочарование?
— Такое — никогда, — сказал Кемп, — но я вполне себе это представляю.
— Я готов был убить их, этих кретинов.
Наконец, совсем измученный голодом, я зашел в другой ресторан и потребовал отдельную комнату.
«Я изуродован, — сказал я.
— Получил сильные ранения».
Официанты смотрели на меня с любопытством, но расспрашивать, конечно, не смели, и я наконец пообедал.
Сервировка оставляла желать лучшего, но я вполне насытился и, затянувшись сигарой, стая обдумывать, как быть дальше.
На дворе начиналась вьюга.
Чем больше я думал, Кемп, тем яснее понимал, как беспомощен и нелеп невидимый человек в сыром и холодном климате, в огромном цивилизованном городе.
До моего безумного опыта мне рисовались всевозможные преимущества.
Теперь же я не видел ничего хорошего.
Я перебрал в уме все, чего может желать человек.
Правда, невидимость позволяла многого достигнуть, но но позволяла мне пользоваться достигнутым.
Честолюбие? Но что в высоком звании, если обладатель его принужден скрываться?
Какой толк в любви женщины, если она должна быть Далилой?
Меня не интересует ни политика, ни сомнительная популярность, ни филантропия, ни спорт.
Что же мне оставалось?
Чего ради я обратился в запеленатую тайну, в закутанную и забинтованную пародию на человека?
Он умолк и, казалось, посмотрел в окно.
— А как же вы очутились в Айпинге? — спросил Кемп, чтобы не дать оборваться разговору.
— Я поехал туда работать.
У меня тогда мелькнула смутная надежда.
Теперь эта мысль созрела.
Вернуться в прежнее состояние.
Вернуться, когда мне это понадобится, когда я невидимкой сделаю все, что хочу.
Об этом-то прежде всего мне и надо поговорить с вами.
— Вы поехали прямо в Айпинг?
— Да.
Получил свои заметки и чековую книжку, приобрел белье и все необходимое, заказал реактивы, при помощи которых хотел осуществить свой замысел (как только получу книги, покажу вам все вычисления), и поехал.
Боже, что за метель была, и как трудно было уберечь проклятый картонный нос, чтобы он не размок от снега!
— Если судить по газетам, — сказал Кемп, — третьего дня, когда вас обнаружили, вы немного…
— Да, немного… Укокошил я этого болвана полисмена?
— Нет, — сказал Кемп, — говорят, он выздоравливает.
— Ну, значит, ему повезло.
Я совсем взбесился. Вот дураки!
Чего они пристали ко мне?
Ну, а этот остолоп лавочник?
— Смертных случаев не предвидится, — сказал Кемп.
— Что касается моего бродяги, — сказал Невидимка, зловеще посмеиваясь, — то это еще неизвестно.