На лицо Кемпа что-то капнуло.
Руки, державшие его за горло, вдруг ослабели, судорожным усилием он освободился, ухватил обмякшее плечо своего противника и навалился на него, прижимая к земле невидимые локти.
— Я поймал его! — взвизгнул Кемп.
— Помогите, помогите!
Он здесь.
Держите его за ноги!
Секунда — и на место борьбы ринулась вся толпа. Посторонний зритель мог бы подумать, что тут разыгрывается какой-то ожесточенный футбольный матч.
После выкриков Кемпа никто уже не сказал ни слова, слышался только стук ударов, топот ног и тяжелое дыхание.
Невидимке удалось нечеловеческим усилием сбросить с себя нескольких противников и подняться на ноги.
Кемп вцепился в него, как гончая в оленя, и десятки рук хватали, колотили и рвали невидимое существо.
Кондуктор конки поймал его за шею и снова повалил на землю.
Опять образовалась груда барахтающихся тел.
Били, нужно сознаться, немилосердно.
Вдруг раздался дикий вопль:
«Пощадите!
Пощадите!» — и быстро замер в придушенном стоне.
— Оставьте его, дурачье! — крикнул Кемп глухим голосом, и толпа подалась назад.
— Он ранен, говорят вам.
Отойдите!
Наконец удалось оттеснить сгрудившихся разгоряченных людей, и все увидели, что доктор Кемп опустился на колени, как бы повиснув дюймах в пятнадцати от земли; он прижимал к земле невидимые руки.
Полисмен держал невидимые ноги.
— Не выпускайте его! — крикнул землекоп, размахивая окровавленной лопатой. — Прикидывается!
— Он не прикидывается, — сказал Кемп, становясь на колени возле невидимого тела, — и, кроме того, я держу его крепко.
— Лицо у Кемпа было разбито и уже начинало опухать; он говорил с трудом, из губы текла кровь.
Он поднял руку и, по-видимому, стал ощупывать лицо лежащего.
— Рот весь мокрый, — сказал он и вдруг вскрикнул: — Боже праведный!
Кемп быстро встал и снова опустился на колени возле невидимого существа.
Опять началась толкотня и давка, слышался топот подбегавших любопытных.
Из всех домов выскакивали люди.
Двери «Веселых крикетистов» распахнулись настежь.
Говорили мало.
Кемп водил рукой, словно ощупывал пустоту.
— Не дышит, — сказал он.
— И сердце не бьется.
Бок у него… ох!
Какая-то старуха, выглядывавшая из-под локтя рослого землекопа, вдруг громко вскрикнула.
— Глядите! — сказала она, вытянув морщинистый палец.
И, взглянув в указанном ею направлении, все увидели контур руки, бессильно лежавшей на земле; рука была словно стеклянная, можно было разглядеть все вены и-артерии, все кости и нервы.
Она теряла прозрачность и мутнела на глазах.
— Ого! — воскликнул констебль.
— А вот и ноги показываются.
И так медленно, начиная с рук и ног, постепенно расползаясь по всем членам до жизненных центров, продолжался этот странный переход к видимой телесности.
Это напоминало медленное распространение яда.
Сперва показались тонкие белые нервы, образуя как бы слабый контур тела, затем мышцы и кожа, принимавшие сначала вид легкой туманности, но быстро тускневшие и уплотнявшиеся.
Вскоре можно было различить разбитую грудь, плечи и смутный абрис изуродованного лица.
Когда наконец толпа расступилась и Кемпу удалось встать на ноги, то взорам всех присутствующих предстало распростертое на земле голое, жалкое, избитое и изувеченное тело человека лет тридцати.
Волосы и борода у него были белые, не седые, как у стариков, а белые, как у альбиносов, глаза красные, как гранаты.
Пальцы судорожно скрючились, глаза были широко раскрыты, а на лице застыло выражение гнева и отчаяния.
— Закройте ему лицо! — крикнул кто-то.
— Ради всего святого, закройте лицо! Тело накрыли простыней, взятой в кабачке «Веселые крикетисты», и перенесли в дом.