— С вашей стороны, — сказал Ромейн, — было очень любезно приехать ко мне так скоро после моего извещения о получении вашего письма.
Не могу выразить, как я тронут вашим сочувствием к Пенрозу.
К своему стыду, я должен признаться, что не имел ни малейшего понятия о вашей горячей привязанности к нему.
— Я сам этого не сознавал, мистер Ромейн, пока нашего дорогого Артура не отняли у нас.
— Если б вы воспользовались вашим влиянием, отец Бенвель, то смогли бы убедить его?..
— Оставить миссию?
О, мистер Ромейн, вы должны знать Артура.
Даже в его мягком характере есть известная решительность.
Энтузиазм первых мучеников христианства пылает в сердце этого благородного характера.
Миссия была мечтою его жизни — она привлекает его теми опасностями, которые нас устрашают.
Разве есть возможность убедить Артура покинуть дорогих и преданных собратьев, принявших его в свою среду?
Это так же легко, как убедить вот ту статую в саду оставить свой пьедестал и прийти к нам в комнату.
Переменим этот неприятный разговор.
Получили ли вы книгу, которую я вам прислал вместе с письмом?
Ромейн взял книгу со стола.
Но прежде чем он успел что-либо сказать о ней, за дверью кто-то резко спросил:
«Можно войти?» — и затем, не дожидаясь приглашения, появилась мистрис Эйрикорт, в изящном утреннем туалете, распространяя при каждом движении запах духов по всей комнате.
Она взглянула на патера и всплеснула унизанными кольцами руками с кокетливым ужасом.
— Ах, Боже мой!
Я не предполагала, что вы здесь, отец Бенвель.
Прошу десять тысяч извинений.
Дорогой и несравненный Ромейн, вам как будто не совсем приятно видеть меня?
Ах, Господи!
Я не прервала исповеди, надеюсь?
Отец Бенвель со своей прелестнейшей отеческой улыбкой предложил свой стул мистрис Эйрикорт, у которой по временам последствия болезни выражались дерганием головы и рук.
Она вошла в комнату в сильном подозрении, что дело обращения продолжается и в отсутствие Пенроза, и решилась прервать его.
Своим тонким умом отец Бенвель постиг ее побуждения, едва она отворила дверь.
Мистрис Эйрикорт грациозно поблагодарила и села на предложенный стул.
Отец Бенвель улыбнулся своей сладкой отеческой улыбкой и предложил сходить за скамеечкой.
— Как я рад, — произнес он, — видеть вас в вашем обычном веселом расположении духа!
Но с вашей стороны было коварством говорить о перерыве исповеди.
Как будто мистер Ромейн принадлежит к числу наших!
Самой королеве Елизавете не пришло бы в голову сказать такую едкую вещь бедному католическому священнику!
— Вы умный человек! — ответила мистрис Эйрикорт.
— Как легко вам видеть насквозь такую простую женщину, как я!
И вот вам мое обещание, никогда больше не пробовать обмануть вас.
Знаете ли, отец Бенвель, у меня вдруг появилось странное желание.
Пожалуйста, не обижайтесь.
Мне бы хотелось, чтоб вы были евреем.
— Смею спросить почему? — осведомился отец Бенвель, с апостольской кротостью, достойной лучших дней Рима.
Мистрис Эйрикорт объяснилась с видом скромного замешательства пятнадцатилетней девочки.
— Ведь я, право, так несведуща, что не знаю, как объяснить это.
Но ученые люди говорили мне, что это особенность евреев — скажу лучше: очаровательная особенность евреев, — никогда не делать прозелитов.
Было бы чрезвычайно мило, если бы вы прочитывали по страничке из их книги, когда мы имеем счастье принимать вас здесь.
Мое пылкое воображение представляет вас в двух ролях.
Вы всюду отец Бенвель, а в Тен-Акр-Лодже патриарх Авраам.
Отец Бенвель протянул свои руки с убедительным протестом.
— Дорогая леди! Прошу вас, успокойтесь.
Ни одного слова, касающегося религии, не было сказано между мистером Ромейном и мною.
— Извините, — прервала мистрис Эйрикорт, — я не вполне расслышала вас.