— Нет!
Я не знаю, что могу подумать, что могу сделать, если вы оставите меня одного!
Отец Бенвель сел около Ромейна.
— Моей тяжелой обязанностью было огорчить вас и унизить.
Вы на меня не сердитесь?
Он протянул руку.
Ромейн взял ее, скорее, из чувства справедливости, а не из признательности.
— Могу я вам посоветовать? — спросил отец Бенвель.
— Кто может советовать человеку в моем положении? — возразил с горечью Ромейн.
— Я могу по крайней мере предложить вам не спеша обдумать ваше положение.
— Не спеша?
Вы говорите так, как будто мое положение можно выносить.
— Все можно вынести, Ромейн.
— Может быть, вам, отец Бенвель.
Вы отрешились от всего бренного, когда надели черную рясу священника?
— Я отрешился, сын мой, от тех наших слабостей, которыми пользуются женщины.
Вы говорите о вашем положении, я представлю его вам в самом худшем виде.
— С какой целью?
— Чтобы показать вам в точности, на что вы должны решиться.
По английским законам мистрис Ромейн ваша жена.
По правилам, считающимся священными в той религиозной общине, к которой вы принадлежите, она не мистрис Ромейн, а мистрис Винтерфильд, живущая с вами в прелюбодеянии.
Если вы сожалеете о вашем обращении…
— Я не сожалею о нем, отец Бенвель.
— Если вы отказываетесь от священных стремлений, в которых сами признались мне, то вернитесь к вашей семейной жизни, но не требуйте, пока вы живете с этой женщиной, чтобы мы считали вас членом нашей общины.
Ромейн молчал, сильное волнение, возбужденное в нем, утихло мало-помалу, и вместо него нежность, сострадание и прежняя любовь заговорили в его сердце, смелые выражения патера не достигли задуманной цели, они оживили в памяти Ромейна образ Стеллы тех дней, когда он в первый раз увидел ее.
Как кротко было ее влияние на него и какую пользу приносило ему! Как нежно, как искренне она любила его!
— Дайте мне еще вина! — воскликнул он.
— Я чувствую слабость, и голова у меня кружится!
Не презирайте меня, отец Бенвель, я так любил ее когда-то!
Патер налил вино.
— Я сочувствую вам, — сказал он.
— Право, право, я вам сочувствую!
Не все было ложью в этой вспышке сочувствия, тут была и частичка правды.
Отец Бенвель был не совсем жесток.
Его зоркий ум, смелое двоедушие привели к желаемому концу.
Но раз он достиг своей цели — и, нужно помнить, достиг не для себя, — сострадательные порывы, оставшиеся в нем, прорывались иногда наружу.
Человек с сильным умом — как бы он ни злоупотреблял им и как бы ни был его недостоин — все-таки имеет небесный дар.
Если вы хотите видеть безусловную злобу, ищите ее в дураке.
— Позвольте мне упомянуть еще об одном обстоятельстве, — продолжал отец Бенвель, — которое поможет вам успокоиться.
В настоящем расположении вашего духа вы не можете возвратиться в обитель.
— Это невозможно!
— Я приказал приготовить для вас комнату у меня в доме.
Здесь, освободившись от всяких тревожных влияний, вы сможете определить ваш будущий путь в жизни.
Если вы желаете иметь отношения с Гайгеттом…
— Не говорите об этом!
Отец Бенвель вздохнул.
— Ах! Я понимаю, — сказал он грустно, — этот дом напоминает вам посещение мистера Винтерфильда…
Ромейн опять перебил его, но на этот раз одним жестом.
Рука, сделавшая этот знак, сжалась в кулак и медленно опустилась на стол, глаза его помутились, брови нахмурились.
При имени Винтерфильда воспоминания, отравлявшие все его добрые чувства, ядовито зашевелились в душе.