— Он, может быть, почувствовал себя дурно, — прибавил я.
— Вы старый слуга, и недурно будет, если вы пойдете посмотреть, что с ним.
Если он спросит меня, скажите, что я жду его здесь.
Минуты тянулись медленно, я так долго оставался один, что уже начал беспокоиться и взялся было за колокольчик, как кто-то постучался в дверь.
Я думал, что это буфетчик, но в комнату вошел грум.
— Гарсвейт не может прийти к вам, сударь, — сказал он.
— Он приказал сказать: не угодно ли будет вам взойти к нему на бельведер?
Дом, расположенный треугольником, был двухэтажный.
Плоскую крышу, доступную благодаря нескольким террасам и окруженную каменным парапетом, называли бельведером, так как оттуда открывался прекрасный вид на окрестность.
Опасаясь сам не зная чего, я взобрался по лестнице на крышу.
Ромейн встретил меня резким, внезапным хохотом — грустным, притворным хохотом, под которым скрывается замешательство.
— Представьте себе! — закричал он.
— Старик Гарсвейт, кажется, вообразил, что я пьян, и ни за что не хочет оставить меня одного.
Не отвечая на это странное замечание, буфетчик удалился.
Проходя мимо меня, он шепнул:
— Приглядите за барином!
Поверьте мне, сударь, к нему сегодня залетела под шапку пчела.
Хотя я сам родом не из северных местностей, но я знал значение этого выражения.
Гарсвейт подозревал, что барин сошел с ума!
Когда мы остались одни, Ромейн взял меня под руку и начал медленно ходить взад и вперед по бельведеру.
Месяц в это время стоял низко над горизонтом, но его мягкий, таинственный свет все еще лился на крышу дома и на высокую покрытую вереском местность вокруг него.
Я внимательно смотрел на Ромейна.
Он был смертельно бледен, его рука, лежавшая на моей, тряслась. Других признаков волнения я не замечал.
Ни взгляд, ни манеры — ничто не указывало хоть на малейшее умственное расстройство.
Быть может, какое-нибудь его слово или поступок напрасно встревожили верного слугу.
Я решился тотчас же рассеять это сомнение.
— Отчего вы так внезапно ушли из-за стола? — спросил я.
— Вы почувствовали себя дурно?
— Нет, я испугался, — отвечал он.
— Посмотрите на меня: я и теперь еще не отделался от страха.
— Как мне понимать вас?
Вместо ответа он повторил свой давнишний странный вопрос:
— По-вашему, сегодня тихая ночь?
Принимая во внимание время года и положение дома, стоявшего на юру, — ночь была почти неестественно тиха.
По всей обширной равнине вокруг дома не проносилось ни ветерка.
Ночные птицы разлетелись или молчали.
Когда мы остановились, прислушиваясь, до нас доносился один только звук — спокойное журчание речки, скрытой от взора в глубине долины, к югу от дома.
— Я уже вам говорил, что не помню такой тихой ночи в йоркширской равнине, — отвечал я.
Он положил руку мне на плечо.
— Что сказал про меня бедный мальчик, брата которого я убил?
Какие слова были слышны среди туманной измороси?
— Советую вам не думать об этих словах и отказываюсь повторить их вам.
— Мне все равно, повторите вы их или нет, я и в эту минуту слышу голос мальчика там, — отвечал он, указывая на северную часть парапета.
И он повторил ужасные слова, считая пальцем промежуток между ними, будто слышал звуки:
— Убийца!
Убийца! Где ты?
— Боже мой! — воскликнул я.
— Неужели вы в самом деле слышите голос?
— Вы слышите, что я говорю?
Я так же ясно слышу мальчика, как вы меня.