Это было вовсе не легко для человека, подобного мне, но привыкшего передавать события по порядку. Делать было нечего: пришлось рассказать длинную историю о похищении бумаг и находке их пастором. Рассказ только подтвердил ее подозрения касательно отца Бенвеля, из прочих сведений ее более всего заинтересовали подробности о мальчике-французе.
— Все, что касается этого бедного ребенка, имеет для меня необычайный интерес, — сказала она.
— Разве вы знали его? — спросил я с некоторым удивлением.
— Я знала и его, и его мать, я расскажу вам в другой раз, каким образом познакомилась с ними.
Я имела предчувствие, что через мальчика меня постигнет какое-нибудь несчастье.
Случайно дотронувшись до него, я содрогнулась, точно от прикосновения к змее.
Вы подумаете, что я суеверна, но после того, что я слышала от вас, я вижу, что он действительно был косвенной причиной несчастья, обрушившегося на меня.
Каким образом ему удалось украсть бумаги?
Спросили вы об этом у бельгавенского пастора?
— Я ничего у него не спрашивал.
Но он счел своей обязанностью рассказать мне все, что ему было известно о пропаже бумаг.
Она подвинула свой стул ближе ко мне.
— Расскажите мне все! — попросила она.
Я не совсем охотно исполнил ее просьбу.
— Разве в рассказе есть что-нибудь такое, что мне не следовало бы слышать?
Это принудило меня говорить прямо.
— Повторяя рассказ пастора, мне придется говорить о жене, — сказал я.
Она взяла мою руку.
— Вы пожалели и простили ее, — ответила она.
— Говорите же о ней и ради Бога не думайте, что мое сердце жестче вашего.
Я поцеловал руку, которую она подала мне, — это ведь мог сделать и «брат».
— Началось с того, что мальчик из благодарности привязался к моей жене.
В тот день, когда она диктовала свою исповедь пастору, он ни за что не хотел отойти от ее постели.
Так как он совсем не знал по-английски, то, казалось, не было необходимости препятствовать ему.
Когда пастор начал писать, мальчик стал вдруг задавать разные вопросы и надоедал ими пастору. Чтобы угомонить его, моя жена сказала, что диктует свое завещание.
Из того, что ему приходилось слышать прежде, он вывел заключение: с завещанием всегда связаны денежные дары, поэтому он удовлетворился объяснением и замолчал.
— Пастор понял это? — спросила Стелла.
— Да.
Подобно многим англичанам его положения, он, хотя и не говорил по-французски, но мог читать на этом языке и понимал его в разговоре.
После смерти моей жены пастор поместил мальчика на несколько дней под надзор своей экономки.
Эта женщина провела в молодости несколько лет на Мартинике и поэтому была в состоянии разговаривать с мальчиком на его родном языке.
Когда он исчез, только она одна была в состоянии пролить слабый свет на похищение бумаг.
В первый день, когда он поселился в доме пастора, экономка застала его у замочной скважины двери в кабинет.
Он, вероятно, видел, куда положили исповедь, и цвет старинной синей бумаги, на которой она была написана, дал ему возможность узнать ее.
На следующее утро в отсутствие пастора он принес рукопись экономке и просил перевести ее на французский язык, чтобы он мог знать, сколько денег ему отказано «в завещании».
Она сделала ему строгий выговор, велела положить бумаги обратно в ящик, откуда он их взял, и пригрозила рассказать пастору, если он еще раз вздумает взять их.
Он обещался не делать этого, и добродушная женщина поверила ему.
Вечером бумаги были запечатаны и спрятаны под ключ, утром же оказалось, что замок сломан, бумаги и мальчик исчезли.
— Как вы думаете, показывал он еще кому-нибудь исповедь? — спросила Стелла.
— Я случайно узнала, что он скрывал ее от матери.
— После выговора экономки, — продолжал я, — он едва ли стал бы показывать бумаги кому-нибудь.
Очень вероятно, что он собирался выучиться английскому языку, чтобы самому прочесть их.
На этом разговор прекратился.
Мы помолчали минуту.
Она задумалась, а я смотрел на нее.
Вдруг она подняла голову, и ее серьезные глаза остановились на мне.
— Это очень странно! — сказала она.
— Что странно?
— Я думала о Лорингах.
Они мне также советовали не доверяться вам и молчать о случившемся в Брюсселе.