Даже не находясь на кафедре, он с успехом может служить церкви в ее политических интересах.
Говорят, он приобрел глубокие знания, занимаясь в былые годы историей.
Как-то, по случаю возникших дипломатических недоразумений между церковью и государством, он написал записку, про которую секретарь-кардинал сказал, что это образец применения опыта прошлых дней к современным нуждам.
Если он только не изнурит себя, прозвище, данное ему итальянцами, может оказаться пророческим.
Может быть, и мы доживем до того дня, когда новообращенный сделается кардиналом Ромейном.
— Вы лично знакомы с ним? — спросил я.
— С ним не знаком ни один англичанин, — ответил банкир.
— Рассказывают о каком-то романтическом приключении в его жизни, вследствие которого он покинул Англию и старается избегать знакомств со своими соотечественниками.
Справедливо ли это или нет, не знаю, но известно только, что для англичан в Риме он недоступен.
Я недавно слышал, что он отказывается принимать письма, приходящие из Англии.
Если вы желаете видеть его, вы должны последовать моему примеру — пойти в церковь и увидеть его на кафедре.
Он, кажется, будет проповедовать по-английски в следующую среду.
Зайти за вами, чтобы вместе отправиться в церковь?
Если бы я последовал собственному желанию, я, вероятно, отказался бы.
Ромейн вовсе не интересен для меня — могу даже прямо сказать: я чувствую к нему антипатию.
Но я не хочу быть невежливым с банкиром, и прием, который ожидает меня в Сен-Жермене, зависит главным образом от того, как мне удастся выполнить поручение мистрис Эйрикорт.
Итак, мы условились, что я отправлюсь слушать знаменитого проповедника, про себя же я решил уйти из церкви, не дождавшись конца проповеди.
Но еще не увидев его, я уверен в одном — особенно после рассказа банкира: Стелла верно определила характер Ромейна: «у этого человека сердце не способны растрогать ни жена, ни ребенок».
Они расстались навеки.
3 марта. Я только что видел хозяина своей гостиницы, он может помочь мне ответить на один из вопросов мистрис Эйрикорт.
Его племянник занимает какую-то должность в здешнем иезуитском генеральном штабе, при их знаменитой церкви Jl Gesn.
Я просил молодого человека узнать, не упоминая моего имени, в Риме ли еще отец Бенвель.
Трудно было бы мне сдержать себя, если б я повстречался с ним на улице.
4 марта. Для мистрис Эйрикорт у меня есть утешительные вести.
Отец Бенвель уже давно уехал из Рима и вернулся к исполнению своих обычных обязанностей.
Если он продолжает еще влиять на Ромейна, то это может быть только посредством писем.
5 марта. Я только что вернулся с проповеди Ромейна.
Этому отступнику, вдвойне изменившему — религии и жене, не удалось убедить меня, но он до такой степени взволновал мои нервы, что, вернувшись в гостиницу, я приказал подать бутылку шампанского, что очень позабавило моего друга, банкира.
По плохо освещенным улицам Рима мы приехали в маленькую церковь, по соседству с Пиаца Нуова.
Человек, одаренный более пылким воображением, чем я, был бы не в состоянии описать словами ту эффектную картину, которая представилась нам при входе в церковь — ее можно только нарисовать.
Весь внутренний интерьер храма таинственно освещался единственной восковой свечой, горевшей перед занавесью из черного сукна и тускло озарявшей скульптурное изображение распятого Христа в рост человека.
Впереди этого изваяния находилась кафедра, также покрытая черным сукном.
Мы смогли только войти в церковь, остановиться у дверей, но не смогли продвинуться дальше.
Вся церковь была полна стоящими, сидящими и коленопреклоненными фигурами, исчезавшими в таинственном полумраке.
Раздавались унылые звуки органа, сливавшиеся иногда с глухим шумом ударов, которые кающиеся фанатики наносили себе в грудь.
Вдруг орган замолк, ударов не стало более слышно.
Среди воцарившейся тишины на кафедру, обитую черным, взошел человек в черной рясе и обратился с речью к собравшимся богомольцам.
Волосы его преждевременно поседели, лицо было мертвенно-бледным, как лицо распятого Христа рядом с ним.
Мерцание свечи, упавшее на него при повороте им головы, резко обозначило глубокие впадины на щеках и отразилось в его сверкающих глазах.
Тихим и дрожащим сначала голосом он изложил свою проповедь.
Неделю назад в Риме умерли две замечательные личности.
Одна из них была благочестивой женщиной, отпевание которой происходило в этой самой церкви.
Другой был преступником, обвинявшимся в убийстве, он умер в тюрьме и отказался принять священника — остался без раскаяния до конца жизни.
Проповедь последовала за душой умершей, получившей отпущение грехов, в небесные обители, где она получила свою награду и описывала встречу с дорогими сердцу, отошедшими раньше нее. Все это было выражено в таких благочестивых и трогательных выражениях, что женщины и даже многие из мужчин плакали.
Совершенно иное происходило, когда проповедник с той же верою, которая внушила ему описание райских блаженств, стал рисовать путь погибшего человека от смертного одра до его вечного местопребывания — ада.
Страшные вечные муки казались вдвое более ужасными в пламенной речи проповедника.
Он описывал, как голоса матери и брата убитого будут преследовать его, вечно раздаваясь в ушах убийцы.
— Я, говорящий вам это, слышу эти голоса! — воскликнул он. —
«Убийца, убийца, где ты?»
Я вижу его, вижу, как убийцу втолкнули в ряды никогда не знающих сна осужденных, вижу, как его жжет вечный огонь, вижу, как он извивается от непрерывных мук, которым нет конца.