Она похорошела еще больше, ее стан, прежде несколько худощавый, теперь стал полнее.
Растерянный, тоскливый взгляд исчез, вернулась прежняя нежность цвета лица, и глаза ее снова приобрели ту ясность выражения, которая очаровала меня в былые годы.
Может быть, это следствие утешительного влияния ребенка, действие времени и мирной жизни, которую она ведет теперь, — одно только несомненно, я никогда не воображал, чтобы могла так скоро совершиться перемена к лучшему, подобная той, какую я нашел в Стелле через год.
Что касается ребенка, то это веселый, добродушный мальчуган, в моих глазах, он обладает одним большим достоинством — не похож на отца.
Я видел, с каким серьезным удивлением мать взглянула на меня, когда я взял мальчика на руки.
Я уверен, что мы с ним будем друзьями.
Кажется, даже для мистрис Эйрикорт воздух Франции и французская кухня оказались полезными.
Она смотрит лучше, язык ее болтает быстрее, чем прежде, и веселое расположение духа вернулось к ней настолько, что месье и мадам Вилльрэ уверяют, что в ее жилах непременно должна течь французская кровь.
Все, включая Матильду, были так рады моему возвращению, что мне казалось, будто я вернулся к себе домой.
Что касается Странника, то, в интересах его красоты и здоровья, мне пришлось просить всех не угощать его всем съедобным, начиная от простого хлеба и кончая страсбургским паштетом.
Стелла говорит, что с сегодняшнего дня я познакомлюсь с их будничной жизнью в Сен-Жермене.
Утро начинается с обычной чашки кофе.
В одиннадцать часов меня зовут из моего павильона к одному из тех разнообразных завтраков, которые подаются во Франции и Шотландии.
В последующий за тем трехчасовой промежуток мальчика несут гулять и укладывают спать, а взрослые занимаются кто чем.
В три часа — общая прогулка в лес в сопровождении шарабана, запряженного пони, для уставших членов семьи.
В шесть часов все собираются к обеду.
К кофе являются иногда соседи и играют в карты.
В десять — мы прощаемся.
Такова программа домашней жизни. Разнообразится она прогулками по окрестностям и редкими поездками в Париж.
Я домосед по характеру.
Только когда я расстроен, мною овладевает беспокойство и я ищу перемены.
Спокойная, однообразная жизнь в Сен-Жермене, конечно, должна бы теперь быть мне весьма по сердцу.
Я стремился к ней в продолжение долгого года.
Чего мне желать еще?
Конечно, ничего.
А между тем… Стелла сделала для меня роль «брата» весьма тяжелой.
Мать и знакомые поздравляют ее с возвращением красоты.
Какое мне может быть до этого дело?
Но лучше мне не думать о своем тяжелом жребии.
А как не думать?
Смогу ли я изгладить из памяти незаслуженное несчастье, отнявшее у меня в молодости любимую женщину?
По крайней мере попытаюсь.
Стану держаться старого правила: будь доволен малым.
15 марта. Девять часов утра, а я не знаю, куда деваться.
Выпив кофе, я взглянул на свой дневник.
Меня поразило, что я впадаю в дурную привычку писать слишком много о самом себе.
Привычка вести дневник имеет и дурные стороны — поддерживает эгоизм.
Хорошо, что легко найти против этого лекарство.
С сегодняшнего дня я буду открывать свою тетрадь только тогда, когда произойдет что-нибудь, достойное быть записанным.
Что касается меня самого и моих чувств, то об этом уже не будет речи.
Седьмая выписка
7 июня. Сегодня утром случилось событие, заставившее меня снова приняться за свой дневник.
Я получил о Ромейне настолько важные известия, что не могу не записать их.
Он назначен камерарием.
Из достоверных источников сообщают, что, как только откроется вакантное место, он будет прикомандирован к посольству.
Эти настоящие и будущие почести делают невозможным его возвращение к жене и сыну.
8 июня. Мистрис Эйрикорт разделяет мое мнение относительно Ромейна.
Сегодня, на утреннем концерте, она встретила своего старого знакомого, доктора Уайброва.
Знаменитый доктор заработался и отправился на несколько месяцев отдохнуть в Италию.
После концерта они решили прокатиться по Булонскому лесу, и со своею обычной откровенностью мистрис Эйрикорт сообщила доктору о положении Стеллы и ее ребенка.