Теперь все кончено.
Я всеми силами стараюсь не думать о прощании и поэтому не распространяюсь о нем.
Мистер Мертуэт не только дал мне драгоценные указания, но еще снабдил рекомендательными письмами к должностным лицам и к патерам в Мексику, что имеет неизмеримую цену в экспедиции, подобной моей.
Ввиду настоящего смутного времени в Соединенных Штатах, он советует мне отправиться в один из восточных портов Мексики, а затем навести первые справки в Аризоне и Тубаке.
По его мнению, время так дорого, что он советует мне справиться в Лондоне или Ливерпуле, нет ли судна, отправляющегося немедленно в Вера Круц или Тампако.
Оказывается, что яхту невозможно приготовить к плаванию ранее двух или трех недель.
Поэтому я последовал совету мистера Мертуэта.
16 сентября. Из лондонской гавани получен неудовлетворительный ответ.
С Мексикой у нас незначительная торговля, и гавани в этой стране слишком плохи.
Таково донесение.
17 сентября. В Ливерпуле найден мексиканский бриг, отправляющийся в Вера Круц.
Но корабль в долгах, и срок отплытия зависит от уплаты долга!
Таким образом, я со спокойной совестью могу отправляться со всеми удобствами на собственной шхуне.
18 — 19 сентября. Я устроил все свои дела, простился со знакомыми, в том числе и с добрым Мертуэтом, написал веселое письмо Стелле и завтра отправлюсь в Портсмут, сделав хороший запас водки и пороха, которыми должен заплатить за пленников.
Мне трудно решиться уехать из Англии без своего товарища в путешествиях — собаки.
Но принимая во внимание рискованность предстоящего, боюсь взять своего старого друга с собой.
Стелла охотно согласилась взять собаку к себе и, если мне не суждено вернуться, не расстанется с ней в память о ее хозяине.
Это ребячество, но меня утешает, что я никогда не сказал грубого слова Страннику и никогда в сердцах не поднял руку на него.
Мне скажут, я распространяюсь о собаке и ни слова не сказал о Стелле!
Но эти мысли нельзя выразить словами.
Вот и последняя страница моего дневника!
Я запру его в ящик и, отправляясь на портсмутский поезд, завезу его к банкиру.
Понадобится ли мне когда-нибудь новая тетрадь для дневника?
Суеверному человеку могло бы прийти в голову считать окончание дневника за предзнаменование другого конца.
Но я не обладаю пылким воображением и с надеждой смотрю в неизвестную будущность.
(Здесь в дневник вложены две бумаги, по которым видно, что прошло семь месяцев, прежде чем хозяин дневника снова принялся за него.
Эти бумаги — две телеграммы, отправленные 1 и 2 мая 1864 года):
1.
От Бернарда Винтерфильда. Портсмут. Англия.
Мисстрис Ромейн. Сен-Жермен, близ Парижа. «Пенроз на борту моей яхты.
Его несчастный спутник умер от изнурения, и здоровье Пенроза тоже весьма слабо.
Я везу его в Лондон, чтобы посоветоваться с докторами.
С нетерпением ждем известий от вас.
Телеграфируйте в гостиницу Дервента».
2.
От мистрис Эйрикорт, Сен-Жермен.
Мистеру Винтерфильду, гостиница Дервента. Лондон. «Ваша телеграмма прочтена с радостью и переслана в Париж Стелле.
Все благополучно.
Но произошли странные события.
Если сами не можете сейчас приехать, отправьтесь к лорду Лорингу.
Он вам все расскажет».
Десятая выписка
Лондон, 2 мая 1864. Телеграмма мистрис Эйрикорт получена после первого визита доктора Уайброва к Пенрозу.
Мнение, высказанное доктором о болезни Пенроза, немного успокоило меня, как вдруг телеграмма мистрис Эйрикорт снова взволновала.
Оставив Пенроза на попечение хозяйки, я поспешил к лорду Лорингу.
Было еще рано, и его сиятельство был дома.
Он чуть не свел меня с ума от нетерпения своими бесконечными извинениями в том, что так непростительно перетолковал мое поведение по случаю прискорбного события со свадьбой в Брюсселе.
Я остановил поток его слов — надо отдать ему справедливость: он говорил весьма серьезно — и попросил его сказать мне, во-первых, почему Стелла в Париже?
— Стелла там с мужем, — ответил лорд Лоринг.
Голова у меня закружилась, и сердце начало усиленно биться.