Лорд Лоринг взглянул на меня, побежал к столу, накрытому для завтрака в соседней комнате, и вернулся со стаканом вина.
Право, не знаю, выпил ли я его или нет.
Знаю только, что мне с трудом удалось задать вопрос, состоящий из одного слова:
— Помирились?
— Да, мистер Винтерфильд, помирились перед его смертью.
Мы оба молчали минуту.
О чем он думал, не знаю.
О чем думал я?
В этом я не смею признаться.
Лорд Лоринг снова заговорил, выражая опасение по поводу моего здоровья.
Я, как мог, объяснил свою дурноту и рассказал ему об освобождении Пенроза.
Он слышал о моем предприятии еще до моего отъезда из Англии и поздравил меня с успехом.
— Это будет приятная весть для отца Бенвеля, — сказал он.
Имя отца Бенвеля рождает во мне опасения.
— Разве и он в Париже? — спросил я.
— Он уехал оттуда прошлой ночью, — ответил лорд Лоринг, — теперь он в Лондоне, насколько я могу понять, по весьма важному делу, касающемуся Ромейна.
Я тотчас подумал о мальчике.
— Ромейн в памяти? — спросил я.
— В полной памяти.
— Пока он еще в состоянии оказать справедливость, оказал ли он ее сыну?
Лорд Лоринг немного сконфузился и ответил только:
— Не слыхал.
Я был не удовлетворен.
— Вы один из самых старинных друзей Ромейна, — настаивал я, — и сами не видели его?
— Я его видел несколько раз.
Но он никогда не упоминал о своих делах.
После этого он быстро переменил разговор.
— Могу я вам быть еще полезен какими-нибудь сведениями? — спросил он.
Мне хотелось узнать, каким образом Ромейн из Италии попал во Францию и как известие о его болезни в Париже было сообщено его жене.
Лорд Лоринг все рассказал мне.
— Леди Лоринг и я провели прошлую зиму в Риме, — сказал он, — и там виделись с Ромейном.
Вы удовлетворены?
Может быть, вам известно, что мы оскорбили его советом, данным Стелле до ее замужества? Это мы считали своею обязанностью.
Я вспомнил, что Стелла сказала о Лорингах в день ее достопамятного визита ко мне в гостиницу.
— Ромейн, вероятно, отказался бы принять нас, — продолжал лорд Лоринг, — если бы, к моему счастью, я не имел аудиенции у папы.
Святой отец отзывался о нем с величайшим снисхождением и добротой и, услышав, что я еще не видал его, приказал Ромейну явиться к нам.
После этого он уже не мог отказаться впоследствии принять меня и леди Лоринг.
Не могу выразить вам, как нас опечалила перемена к худшему, которую мы заметили в его наружности.
Доктор-итальянец, с которым он советовался, сказал мне, что биение его сердца слишком слабо вследствие продолжительных занятий, напряжения при проповеди и недостаточного питания.
Он ел и пил ровно столько, чтоб не умереть, и не больше, и упорно отказывался от отдыха и перемены обстановки.
Позднее леди Лоринг, оставшейся с ним наедине, удалось заставить его отбросить сдержанность, с которой он относился ко мне, и она открыла еще причину, подтачивающую его здоровье.
Я говорю не о нервных припадках, которыми он страдал в былые годы, а о впечатлении, произведенном на него вестью о рождении ребенка, принесенной ему доктором Уайбровом, которым, вероятно, руководили лучшие намерения.
Это сообщение — расставаясь с женой, он не подозревал положения, в котором она находилась, — подействовало на него сильнее, чем доктор предполагал.
Леди Лоринг была так неприятно поражена тем, что он ей сказал по этому поводу, что повторила мне его слова только в общих чертах.
Он говорил. «Если бы я мог думать, что поступаю дурно, посвящая себя служению церкви, когда мое семейное счастье было разрушено, я поверил бы также, что рождение этого ребенка — наказание за мои грехи и предвестие моей близкой смерти.
Но я не смею держаться этого взгляда.
А между тем после торжественного обета, котором я связан, я не могу радоваться событию, самая мысль о котором смущает и унижает меня, как священника».
Уже один этот взгляд укажет вам, в каком состоянии ум нашего несчастного друга.
Он, по-видимому, не желал поддерживать знакомства с нами.
Незадолго до возвращения в Англию мы услышали, что он назначен первым секретарем при посольстве в Париже.