"…Я уговорился с Пенрозом, что он зайдет ко мне и расскажет о начале своей деятельности в качестве секретаря Ромейна.
В ту минуту, когда он вошел в комнату, я тотчас же догадался по его расстроенному лицу, что случилось что-то серьезное.
Я спросил, не произошли ли неприятности между ним и Ромейном.
Он повторил мой вопрос с удивлением:
«Неприятности?
Я не в состоянии выразить словами, как искренне мне нравится мистер Ромейн.
Я не могу сказать вам, отец, как мне хочется быть полезным ему».
Успокоенный этим ответом, я, конечно, спросил, что случилось.
Пенроз отвечал на мой вопрос с явным смущением:
— Я совершенно невольно узнал тайну, знать которую не имел права, — сказал он.
— Я скажу вам все, что совесть позволяет мне сказать.
Довершите вашу доброту, не приказывайте мне говорить, когда мой долг в отношении душевно измученного человека обязывает меня молчать даже с вами.
Я, конечно, удержался от прямого ответа на это странное обращение.
— Скажите, что можете сказать, — отвечал я, — а там посмотрим.
Он начал рассказывать.
Мне, конечно, нет надобности напоминать вам, как в своих планах возращения Венжа мы предполагали воспользоваться теми шансами на успех, которые представлялись нам в странном характере теперешнего владельца поместья.
Передавая вам рассказ Пенроза, я сообщу об открытии, которое, осмеливаюсь думать, будет столь же приятно для вас, как было для меня.
Он начал с того, что напомнил мне мои собственные слова о Ромейне:
— Вы упомянули, что слышали от лорда Лоринга, будто Ромейн страдает от какого-то горя или угрызения совести, — сказал Пенроз.
— Я знаю, как он страдает, отчего он страдает и с каким благородством покоряется своему горю.
Мы сидели вместе за столом, просматривая его заметки и записки, как вдруг рукопись, которую он читал, выпала у него из рук.
Смертельная бледность покрыла его лицо.
Он вскочил, закрыл уши руками, будто услышал что-то ужасное.
Я побежал к двери, собираясь позвать на помощь.
Он остановил меня и слабым, прерывающимся голосом запретил звать кого-либо и делать свидетелем его страданий.
— Это уже не в первый раз, — произнес он, — и скоро пройдет.
Если у вас нет сил оставаться со мной, я предлагаю уйти и вернуться, когда я приду в себя.
Мне было так жаль его, что я почувствовал в себе силу остаться.
Когда припадок миновал, Ромейн взял меня за руку и поблагодарил.
— Ты отнесся ко мне, как друг, — сказал он, — и я буду относиться к тебе, как к другу.
Все равно рано или поздно, — продолжил он, — мне придется открыться, и я намерен сделать это сейчас же.
Он рассказал мне свою грустную историю.
Умоляю вас, отец, не заставляйте меня повторять ее!
Довольствуйтесь тем, что я вам скажу: она произвела на меня тяжелое впечатление.
Утешением, единственной надеждой для него может быть наша религия.
Я всем сердцем отдался делу обращения его и в глубине души чувствую, что мои старания увенчаются успехом!
Вот в каком духе и тоне говорил Пенроз.
Я не стал настаивать на том, чтобы он открыл мне тайну Ромейна.
Она не имела значения для нас.
Вы знаете, что преданность делу и энтузиазм Артура искупают его слабохарактерность.
Я верю, что его старания увенчаются успехом.
Перейду на минуту к другому предмету.
Я уже сообщал вам, что у нас на пути встала женщина.
У меня свой взгляд на то, какой методы надо держаться, чтобы устранить подобное препятствие, когда оно определится яснее.
Я могу только уверить вас, что, пока это в моих силах, ни этой женщине, никакой другой не удастся завладеть Ромейном".
Закончив этими словами свое донесение, отец Бенвель вернулся к размышлениям о справках, которые намеревался навести о прошлой жизни Стеллы.
Он был убежден, что как ни осторожно он принялся бы за дело, будет неблагоразумно пытаться узнать что-либо от лорда Лоринга или его жены.
Если он в свои годы вдруг выкажет интерес к молоденькой протестантке, видимо, избегавшей его, это всех удивит, а удивление может весьма естественно повести к подозрению.
Но в доме лорда Лоринга была еще одна особа, к которой он мог обратиться, — экономка.
Живя давно в доме и пользуясь доверием хозяйки, она могла служить источником справок о прекрасной подруге леди Лоринг и, как ревностная католичка, конечно, почувствовала бы себя польщенной вниманием домашнего духовного пастыря.