Мне тяжело говорить с вами как с совершенно посторонней.
Стелла тотчас исполнила ее просьбу.
Мадам Марильяк улыбнулась, повторяя ее имя.
— Между нами есть некоторая связь, — сказала она.
— И у нас, во Франции, новорожденным тоже дают это имя. Здесь, на чужбине, оно звучит как родное.
Дорогая мисс Стелла, мальчик мой, испугавший вас, прося хлеба, снова заставил меня вернуться к самой тяжелой из моих забот.
Когда я думаю о нем, я почти готова преодолеть чувство, удерживающее меня… Нет, нет! Спрячьте портмоне.
Я не настолько бессовестна, чтобы занять сумму, которую никогда не буду в состоянии возвратить.
Я расскажу вам, в чем состоит мое горе, и вы поймете, что я говорю серьезно.
У меня было два сына.
Старшего — самого лучшего и любящего из моих детей — убили на дуэли.
При этом внезапном сообщении у Стеллы вырвался крик сочувствия, который она не в состоянии была сдержать.
Теперь, в первый раз, она поняла упреки совести, мучившие Ромейна, с такой ясностью, с какой не понимала их во время рассказа леди Лоринг о дуэли.
Приписывая впечатлительности молодой девушки эффект, произведенный ее словами, мадам Марильяк еще увеличила затруднительное положение Стеллы, начав извиняться.
— Мне так досадно, что я напугала вас, — сказала она.
— В вашей счастливой стране такая ужасная смерть, как смерть моего сына, неизвестна.
Я должна упомянуть о ней, иначе вы бы не поняли то, что я вам расскажу.
Но, может, мне не стоит продолжать рассказ?
— Нет, нет! — быстро сказала Стелла.
— Прошу вас, продолжайте!
— Сыну моему, который теперь в соседней комнате, всего четырнадцать лет.
Богу угодно было наложить тяжелое испытание на невинное дитя.
Он уже не приходит в себя с того ужасного дня, когда последовал за дуэлянтами и был свидетелем смерти брата.
Вот, вы опять бледнеете!
Как я поступила необдуманно и жестоко?
Мне следовало бы помнить, что вы в своей счастливой жизни не слышали о таких ужасах!
Стараясь овладеть собой, Стелла пыталась жестом успокоить мадам Марильяк.
Девушка знала теперь, что голос, доносившийся из соседней комнаты, был тот самый, который преследовал Ромейна.
В ее ушах звучала не просьба о хлебе, а слова: «Убийца! Убийца! Где ты?»
Стараясь побудить мадам Марильяк прервать невыносимое молчание, она повторила:
— Продолжайте, прошу вас, продолжайте! Тихий голос вдовы действовал на нее успокаивающе, и ей хотелось снова испытывать его влияние.
— Я не должна винить только дуэль в несчастье моего бедного мальчика, — сказала мадам Марильяк.
— Уже в детстве ум его развивался не так быстро, как тело.
Смерть брата, вероятно, только ускорила результат, который наступил бы и без того рано или поздно.
Не бойтесь его.
Он никогда не впадает в бешенство — из всех моих детей он самый красивый.
Желаете вы видеть его?
— Нет.
Лучше дослушаю, что вы скажете о нем.
Он не сознает своего несчастья?
— По целым неделям он бывает тих, и вы бы не заметили по наружности разницы между ним и другими мальчиками.
Но, к несчастью, именно в это время на него находит беспокойство.
Он подстерегает удобный случай и, как только мы перестаем наблюдать за ним, пытается скрыться он нас.
— То есть уходит он вас и сестер?
— Да.
Месяца два назад он пропал у нас.
Только вчера его возвращение сняло с нас страх, который я даже не могу описать вам.
Мы не знаем, где он был и с кем провел время своего отсутствия.
Никакими способами невозможно заставить его рассказать об этом.
Сегодня утром мы подслушали, как он говорил сам с собой.