— Она ваша мать, — прервал он ее ласково.
— Не думайте, что я настолько неблагодарен, чтобы забыть это!
Она взяла его руку и взглянула на него так, что вся ее душа отразилась в этом взоре.
— Пойдемте в более уединенную комнату, — шепнула она.
Ромейн повел ее, оставляя комнату.
Никто из них не заметил Пенроза.
Он неподвижно стоял с тех пор, когда Стелла разговаривала с ним, и оставался в своем углу, погруженный в думы — думы нерадостные, что вполне ясно было видно по его лицу.
Глаза печально следили за удалявшимися фигурами Стеллы и Ромейна, краска вспыхнула на его угрюмом лице.
Подобно многим людям, привыкшим жить в одиночестве, у него была привычка во время сильного возбуждения говорить с самим собою.
— Нет, — сказал он, когда непризнанные влюбленные скрылись за дверью, — нет, оскорбительно требовать от меня это!
Он направился в противоположную сторону, укрылся в приемной комнате от внимания леди Лоринг и незамеченным оставил дом.
Ромейн и Стелла прошли через карточную и шахматную комнаты, повернули в коридор и вошли в зимний сад.
В первый раз они нашли его пустым.
Звуки музыки нового танца, доносившиеся сквозь открытые наверху окна бальной залы, оказали неотразимое действие.
Те, которые знали танец, жаждали отличиться в нем.
Те же, которые только слышали о нем, устремились посмотреть на него и поучиться.
Даже в самом конце девятнадцатого столетия молодые люди и девушки из высшего общества могут серьезно заниматься таким делом, как разучивание нового танца.
Что бы сказал майор Гайнд, увидя Ромейна удаляющимся в один из уголков оранжереи, в котором было место только для двоих?
Но майор забыл о своем возрасте и семействе. Он, как и большинство зрителей, был в бальной зале.
— Мне хотелось бы знать, — сказала Стелла, — чувствуете ли вы, как я тронута вашими добрыми словами, относившимися к моей матери.
Сказать вам?
Она обняла его и поцеловала.
Он был новичком в любви.
Жгучая нежность ее поцелуя и сладостный аромат ее дыхания опьянили его.
Много-много раз отвечал он на поцелуй.
Она отодвинулась от него и овладела собою с быстротою и уверенностью, непонятными для мужчины.
От глубокой нежности она перешла к пустому легкомыслию.
В целях самозащиты она мгновенно сделалась почти так же суетна, как и ее мать.
— Что бы сказал мистер Пенроз, если б увидел нас? — прошептала она.
— Зачем вы заговорили о Пенрозе?
Разве вы его видели сегодня вечером?
— Да, он был печален, ему, бедняжке, было не по себе.
Я со своей стороны сделала все, чтобы успокоить его, потому что, я знаю, вы его любите.
— Дорогая Стелла!
— Нет, нет не надо!
— Я хочу поговорить серьезно.
Мистер Пенроз посмотрел на меня с каким-то странным участием, которое я не в состоянии объяснить.
Разве вы облекли его своим доверием?
— Он мне так предан, принимает во мне такое искреннее участие, — сказал Ромейн, — что мне действительно совестно обращаться с ним, как с посторонним.
Я должен признаться, что ваше очаровательное письмо заставило меня вернуться из нашей поездки в Лондон.
Я решил, что должен лично выразить вам, как хорошо вы поняли меня и как глубоко я чувствую ваше расположение.
— Пенроз по своему обыкновению кротко и с чувством пожал мне руку!
— Я вполне понимаю вас, — сказал он. — Вот и все, что произошло между нами.
— И ничего больше с того времени?
— Ничего!
— Ни одного слова из того, что мы говорили друг другу, когда на прошлой неделе были наедине в картинной галерее?
— Ни слова.
Я настолько привык разбирать самого себя, что даже теперь во мне зарождается сомнение.
Видит Бог, что я ничего не скрываю от вас, но не эгоизм ли с моей стороны заботиться о своем собственном счастье, Стелла, когда мне следовало бы думать только о вас?
Вы знаете, мой ангел, с какою жизнью вам придется связать свою судьбу, когда вы выйдете за меня замуж.