Но ошибся.
Ромейн не думал о матери своей жены — он думал о жене.
— Вы знаете о намерении Пенроза обратить меня? — спросил он вдруг.
Я был с ним весьма откровенен и ответил, что не только знал, но и способствовал его намерению.
— Могу я надеяться, что Артуру удалось убедить вас? — решился я прибавить.
— Он, вероятно, преуспел бы в своем намерении, если бы захотел продолжить.
Этот ответ, вы легко можете себе представить, застал меня врасплох.
— Неужели вы оказались таким неподатливым, что Артур отчаялся в вашем обращении? — спросил я.
— Нисколько!
Я думал об этом, много думал и могу сказать, что был готов идти ему навстречу.
— В чем же тогда затруднение? — воскликнул я.
Он указал через окно на жену.
— Вот оно, — сказал он с иронической покорностью.
Хорошо зная характер Артура, я, наконец, понял, что случилось.
С минуту мне действительно было досадно.
Но при этих обстоятельствах благоразумие требовало, чтобы я молчал, пока не буду в состоянии говорить с примерным хладнокровием.
Человеку в моем положении не следует выказывать своего гнева.
Ромейн продолжал:
— В последний раз, когда вы были у меня, мы говорили о моей жене.
Тогда вы знали только то, что прием, оказанный ею Винтерфильду, побудил его решиться никогда больше не бывать у меня.
Чтобы вам далее было известно, как меня желают держать «под башмаком», сообщу вам, что мистрис Ромейн приказала Пенрозу отступиться от своего намерения обратить меня.
По взаимному согласию, мы уже никогда не касаемся этого вопроса.
Горькая ирония, слышавшаяся до сих пор в его голосе, исчезла.
Он проговорил это поспешным и озабоченным тоном.
— Вы не будете сердиться на Артура? — спросил он.
Тем временем мой припадок неудовольствия миновал, и я ответил — и, в известном смысле, совершенно искренне: — Я знаю Артура слишком хорошо, чтобы сердиться на него.
Ромейн, казалось, почувствовал облегчение.
— Я только затем и заговорил с вами об этих домашних делах, чтобы просить вас быть снисходительным к Пенрозу, — продолжал он.
— Я уже начинаю смыслить кое-что в церковной иерархии, отец Бенвель!
Вы начальник моего милого друга и имеете власть над ним.
О, он лучший и добрейший из людей!
Он не виноват, что вопреки своему убеждению уступил мистрис Ромейн, честно веря, что того требуются интересы нашей семейной жизни.
Я не думаю, что неверно передал настроение духа Ромейна, и обману вас, если выскажу свое убеждение, что вторичное вмешательство жены в его отношение к другу приведет именно к таким результатам, которых она опасается.
Припомните мои слова, написанные после внимательного наблюдения за Ромейном, — это новое раздражение столь чувствительного самоуважения Ромейна ускорит его обращение.
Вы поймете, что после случившегося я буду вынужден занять место, которое остается свободным после удаления Пенроза.
Я даже не намекнул ему на это.
Я должен повести дело так, чтобы он сам предложил мне докончить дело обращения, — кроме этого, ничего нельзя предпринять, пока Пенроз здесь.
Надо дать развиться тайному раздражению, и в этом может помочь время.
Я перевел разговор на его литературные труды.
Его теперешнее настроение вообще не благоприятствует подобной работе, требующей большого напряжения… Даже работая с помощью Пенроза, он не доволен своим трудом, а между тем им сильнее, чем когда-либо, овладело желание составить имя.
Все благоприятствует нам — решительно все!
Я попросил позволения повидаться с Пенрозом наедине и, получив согласие Ромейна, дружески распростился с ним.
Если я захочу, то могу заставить большинство людей полюбить себя.
Владетель аббатства Венж не составляет исключения из этого правила.
Кстати, сообщал ли я вам, что в последнее время это имение дает намного меньше дохода — всего тысяч шесть в год?
Когда оно вернется к церкви, мы улучшим его.
Мое свидание с Пенрозом длилось две минуты.
Безо всяких церемоний я взял его под руку и повел в садик перед домом.
— Я узнал все, — сказал я, — и не могу скрывать, что вы опечалили меня.
Но я знаю ваш характер и прощаю вас.