«Отель Ван Дорта» в Сингапуре – отнюдь не гранд-отель.
Убогие номера, москитные сетки все в заплатках и штопке, рядок туалетов снаружи, сырых и вонючих.
Зато он обладает характером.
Люди, что там останавливаются, – шкиперы забредших в Сингапур грузовых судов, безработные горные инженеры и плантаторы на отдыхе, – казались мне куда более романтичными, чем чистая публика: любители разъезжать по свету, высокопоставленные чиновники и их супруги, богатые коммерсанты – все те, кто устраивает банкеты в «Европе», играет в гольф, танцует и слепо следует последнему крику моды.
В бильярдной «Ван Дорта» по ветхому сукну стола гоняют шары в «пирамидке» судовые механики и клерки страховых обществ.
Обеденный зал обширен, лишен каких бы то ни было украшений и безмолвен.
Голландские семьи по пути на Суматру методично расправляются с обедом, не обмениваясь между собой ни словом, а одинокие джентльмены, приехавшие по делам из Батавии, поглощают обильную пищу, сосредоточенно штудируя газеты.
Дважды в неделю там подают рис по-голландски, и немногие любители этого блюда в Сингапуре заглядывают туда перекусить.
«Отель Ван Дорта» должен был бы ввергать в уныние, но почему-то не ввергает. Его спасает особое своеобразие.
Он чуть благоухает чем-то загадочным и забытым.
В небольшом, выходящем на улицу саду можно посидеть в тени деревьев за кружкой холодного пива.
В этом деловом, кишащем людьми городе он таит мирный покой тихого уголка Голландии: пусть совсем рядом несутся автомобили, нескончаемым потоком пробегают рикши, шлепают босыми подошвами кули и звенят их колокольчики.
Я останавливался в «Ван Дорте» уже в третий раз.
Впервые я услышал о нем от шкипера голландского торгового пароходика «Утрехт», на котором плыл из Мерауке в Макасар.
Путешествие это заняло почти месяц, так как пароход заходил на многие острова Малайского архипелага – Ару и Кай, Банда-Нейра, Амбон и другие, названия которых я забыл, – где принимал или сдавал груз. Иногда стоянка длилась час, иногда сутки.
Это было прелестное, однообразное, увлекательное путешествие.
Когда мы бросали якорь, на своей моторке подъезжал торговый агент – обычно вместе с голландским резидентом, – мы рассаживались под тентом на палубе, и капитан распоряжался подать пиво.
Начинался обмен новостями острова на новости мира.
Мы доставляли газеты и почту.
Если стоянка была длительной, резидент приглашал нас на ужин, и, оставив судно под присмотром второго помощника, все мы (капитан, старший помощник, механик, второй помощник и я) набивались в моторку и отправлялись на берег, где проводили веселый вечер.
Эти маленькие острова, так похожие один на другой, тем более чаровали мое воображение, что мне, как я знал, больше не придется их увидеть.
Это придавало им странную призрачность, и когда мы отправлялись дальше и они сливались с морем и с небом, мне лишь с усилием удавалось убедить себя, что они исчезли только из виду, а не перестали существовать вовсе.
Однако в капитане, старшем помощнике, старшем механике и втором помощнике не было ни на йоту иллюзорности, таинственности или призрачности.
Их материальность была поразительной.
Таких толстяков мне не приходилось видеть ни раньше, ни после.
Поначалу я лишь с трудом различал, кто из них кто, поскольку они поразительно походили друг на друга, хотя второй помощник был темноволос, а остальные белобрысы.
Все четверо обладали внушительным ростом, большими круглыми бритыми красными лицами, большими толстыми ручищами, большими толстыми ногами и большими толстыми животами.
Отправляясь на берег, они застегивались на все пуговицы. Тогда их огромные двойные подбородки выпирали над воротником, и казалось, они вот-вот задохнутся.
Обычно же эти пуговицы оставались незастегнутыми.
Они обильно потели, утирали лоснящиеся лица красными носовыми платками и энергично обмахивались пальмовыми листьями.
Смотреть, как они едят, было одно удовольствие.
Аппетитом они обладали колоссальным.
Рис они ели каждый день и словно соперничали, накладывая его себе на тарелки горой.
Они любили, чтобы блюдо было горячим и наперченным.
– В этих краях кусок в горло не пойдет, если приготовлен невкусно, – объяснял шкипер.
– Чтобы в этих краях выжить, надо есть вволю, – объяснял старший помощник.
Они были закадычнейшими друзьями, все четверо, и в своей компании вели себя будто школьники, устраивая друг другу всякие нелепые розыгрыши.
Анекдоты друг друга они знали наизусть, и едва кто-то из них произносил знакомую вступительную фразу, как разражался таким хохотом – басистым хохотом толстяка, сотрясающим все тело, – что уже не мог продолжать, и тогда остальные тоже принимались хохотать.
Они раскачивались на стульях, багровели все больше и больше, все жарче и жарче, пока шкипер не кричал, чтобы принесли пива, и каждый, пыхтя, но радуясь, выпивал свою бутылку единым магическим глотком.
Они плавали вместе пять лет, и когда, незадолго до моего с ними знакомства, старшему помощнику предложили стать шкипером собственного судна, он отказался.
Не захотел расставаться со своими товарищами.
Когда кто-то первый уйдет на покой, порешили они, трое тут же последуют его примеру.
– Все друзья и хороший корабль.
Хорошая еда и хорошее пиво.
Чего еще желать разумному человеку?
Сначала они держались со мной чуть отчужденно.
Хотя пароход мог бы взять полдюжины пассажиров, им редко приходилось возить кого-нибудь – а незнакомых так и вовсе никогда.
А я был незнакомым, и к тому же иностранцем.
Они любили развлекаться по-своему и не желали, чтобы кто-нибудь им мешал.
Однако все они любили бридж[1] , а иногда старший или второй помощник оказывались заняты и не могли сесть за карты.