Пришла стюардша, открыла иллюминатор, чтобы впустить в каюту свежий воздух, и помогла Кейти умыться и расчесать спутавшиеся волосы. Затем она принесла мисочку с жидкой овсянкой и треугольный жареный хлебец, и Кейти обнаружила, что аппетит вернулся к ней и она вполне может поесть.
— А вот письмо для вас, мэм. Пришло по почте сегодня утром, — сказала ей любезная полная и немолодая стюардша, извлекая из кармана конверт и взирая на свою пациентку с большим удовольствием.
— По почте? — изумленно воскликнула Кейти. — Да как это может быть?
— Но, увидев на конверте почерк Розы, она все поняла и улыбнулась собственной наивности.
Стюардша тоже расплылась в приветливой улыбке, пока Кейти распечатывала письмо, а затем, повторив:
«Да, мэм, по почте, мэм», удалилась, оставив Кейти наслаждаться этим маленьким сюрпризом.
Письмо было недлинным, но именно таким, какого можно было ожидать от его автора.
Роза представила картину того, чем, по всей вероятности, будет занята Кейти в то время, когда получит это письмо, — картину, столь близкую к истине, что Кейти заподозрила наличие у Розы провидческого дара, в особенности потому, что та любезно сопроводила описание ситуации целой серией рисунков пером, на которых Кейти была изображена лежащей ничком в койке, с ужасом отказывающейся идти на обед, с тоской глядящей назад, туда, где предположительно остались Соединенные Штаты, и выуживающей через иллюминатор при помощи согнутой булавки подводный кабель в надежде передать послание родным, чтобы те немедленно прибыли и забрали ее домой.
Заканчивалось письмо короткой «поэмой», над которой Кейти смеялась до тех пор, пока миссис Эш не окликнула ее слабым голосом из своей каюты, чтобы узнать, в чем, собственно, дело.
Ты бушуй, и бушуй, и бушуй, О капризное, вздорное море! О пощаде тебя не прошу — Мы с тобою связались на горе.
Хорошо малышу рыбака Возле моря резвиться на суше! Как на тверди земной жизнь сладка! Там морская болезнь нас не душит.
А ужасный корабль все плывет, Нет от качки на миг передышки, И тоскует мой бедный живот, И совсем мои плохи делишки.
Ты бушуй, и бушуй, и бушуй!
Потешайся над пленными вволю; Я молитвы земле возношу, Проклинаю тебя, свою долю.
Смех очень помогает восстановить силы после морской болезни, и письмо так взбодрило Кейти, что она ухитрилась влезть в свой халат и шлепанцы и пройти через коридор в каюту миссис Эш.
Эми наконец-то уснула, будить ее не стоило, так что беседовали шепотом.
Миссис Эш была еще далеко не в таком состоянии, чтобы пожелать хлеба и чаю; она чувствовала себя довольно скверно.
— Эми доставила мне столько неприятностей, — сказала она.
— Вчера весь день, когда ее не тошнило, она злилась и ругала меня из своей верхней койки, а мне было так плохо, что я не могла ни слова сказать в ответ.
Я еще никогда не видела, чтобы она так капризничала!..
Может, наверное, показаться, что я была очень невнимательна к вам, бедная моя девочка, — не прийти поухаживать за вами! Но я, право же, даже головы не могла поднять!
— Я тоже, и чувствовала себя столь же виноватой из-за того, что не могу позаботиться о вас, — сказала Кейти.
— Ну, надеюсь, для всех нас худшее позади.
Судно качает теперь далеко не так сильно, как прежде, и стюардша говорит, что мы почувствуем себя гораздо лучше, как только выберемся на палубу.
Сейчас она придет, чтобы помочь мне подняться наверх. А когда проснется Эми, пожалуйста, разрешите одеть ее и тоже вывести наверх; я пригляжу там за ней, пока наша стюардесса, миссис Баррет, позаботится здесь о вас.
— Не думаю, что я смогу одеться, — вздохнула бедная миссис Эш.
— Наверное, я так и пролежу здесь все время, пока мы не доберемся до Ливерпуля.
— О нет, мэм, конечно же нет, — вмешалась миссис Баррет, которая с чашкой овсянки в руке появилась в этот момент в дверях.
— Я никогда не позволяю своим пассажиркам лежать в койках даже минутой дольше, чем это необходимо.
Я всегда стараюсь как можно скорее вывести их на палубу, на свежий воздух.
Это лучшее из всех лекарств, мэм, — свежий воздух, самое лучшее.
Стюардши всемогущи на борту корабля, а миссис Баррет была так уверена в себе и обладала таким даром убеждения, что противиться ей было совершенно невозможно.
Она надела на Кейти платье, пальто и шляпу и усадила на стул на палубе, закутав ей ноги большим пледом, — все это при ничтожных усилиях со стороны самой Кейти, — а затем снова нырнула в коридор, куда выходили двери кают.
Не прошло и часа, как она появилась в сопровождении высокого, крепкого стюарда, который нес на руках бледную, несчастную Эми так легко, словно котенка.
Увидев Кейти, девочка вскрикнула от радости и со вздохом облегчения и удовлетворения уютно устроилась у нее на коленях под теплым пледом.
— Я боялась, что никогда больше вас не увижу, — сказала она, обнимая Кейти.
— Ах, это было отвратительно!
Никогда не думала, что поехать в Европу означает пережить такие ужасы!
— Это лишь начало путешествия; вот когда через несколько дней мы переплывем океан, тогда узнаем, что на самом деле означает поехать в Европу.
Но почему ты так вела себя, Эми? Плакала и ругала свою бедную маму, когда ей было так плохо.
Я весь день слышала через коридор твои крики.
— Слышали?
Тогда почему же вы не пришли ко мне?
— Я очень хотела прийти, но мне тоже было плохо, так плохо, что я не могла двигаться.
Но почему же ты все-таки капризничала? Ты так и не сказала мне.
— Я не хотела капризничать, но просто не могла не плакать.
Вы тоже заплакали бы и закричали — и Джонни тоже, — если бы вас засунули в отвратительную, тесную и душную койку, откуда вам никак не выбраться, и нечего поесть, и никто не принесет воды, когда хочется пить.
А мама не откликалась, когда я звала ее.
— Она не могла ответить тебе: ей было слишком плохо, — объяснила Кейти.
— Конечно, моя милочка, и тебе пришлось нелегко.