Но тетя Оливия только выпятила губы и повторила:
— Это нехорошо, моя дорогая.
Это неестественно.
Это очень вредно для тебя.
Находиться на твоем иждивении — куда это годится?
Слушать такое было неприятно, но, что еще хуже, хотя Кейти об этом и не знала, миссис Пейдж решительно приступила с этим вопросом к доктору Карру.
Он был очень огорчен, узнав, что она считает Кейти слишком серьезной и измученной заботами, совсем не такой, какой должна быть девочка ее возраста.
Кейти заметила, что он смотрит на нее растерянно.
— Что такое, папа, милый?
Тебе что-нибудь нужно?
— Нет, детка,ничего.
Что это ты там делаешь?
Чинишь штору, да?
Но разве не может Мэри заняться этим и дать тебе возможность порезвиться вместе с другими девочками?
— Папа!
Будто я хочу резвиться!
Я думаю, что ты ничуть не лучше тети Оливии.
Она все твердит, что я должна кипеть весельем.
А я не хочу кипеть.
И не умею.
— Да, боюсь, что ты не умеешь, — отозвался доктор Каррсо странным вздохом, заставившим Кейти задуматься.
О чем папа вздыхает?
Разве она что-то делает не так?
Она начала рыться в памяти — не могло ли то-то и то-то быть причиной? А если нет, то чем же это могло быть вызвано?
Подобный самоанализ никогда не приносит пользы.
В результате Кейти лишь стала выглядеть еще более «серьезной», чем обычно.
В целом миссис Пейдж не стала любимицей семьи Карров.
Она была полна самых лучших намерений в отношении детей своей кузины, которым «так не хватает матери, бедняжкам!», но ей не удалось скрыть того, что их поведение кажется ей странным и не нравится. И дети замечали это, как всегда и всё замечают дети.
Миссис и мистер Пейдж были очень любезны.
Они хвалили отличный порядок в доме и то, как ведется хозяйство, говорили, что нет и не было на свете детей лучше, чем Джонни, Дорри и Фил.
Но за всеми этими словами Кейти видела скрытое неодобрение и не могла не обрадоваться, когда гости уехали.
С их отъездом жизнь возвратилась в прежнюю колею, и Кейти забыла о неприятных впечатлениях.
Правда, папа выглядел серьезным и озабоченным, но у докторов часто бывает такой вид, когда они думают о каких-нибудь тяжелых случаях болезни среди своих пациентов, и потому это обстоятельство не привлекло особенного внимания. Никто также не отметил того, что от миссис Пейдж пришло несколько писем, но ничего не было сказано об их содержании, кроме:
«Тетя Оливия передает привет».
Поэтому для Кейти было большой неожиданностью, когда папа позвал ее в свой кабинет, чтобы изложить новый план.
Она сразу поняла, что ее ждут важные новости: голос папы звучал так серьезно.
Кроме того, он сказал:
«Дочь моя» — обращение, которое использовал только в самых волнующих обстоятельствах. — Дочь моя, — начал он, — я хочу поговорить с тобой о том, что я задумал.
Не отправиться ли вам с Кловер вдвоем в школу?
— В школу?
К миссис Найт?
— Нет, не к миссис Найт, а в пансион в одном из восточных штатов, где два года учится Лили Пейдж.
Ты не слышала, как кузина Оливия говорила об этом, когда была у нас?
— Да, кажется, слышала.
Но, папа, ты же не пошлешь нас туда, правда?
— Думаю, что пошлю, — сказал доктор Карр мягко.
— Послушай, Кейти, не огорчайся так, дитя мое.
Я обдумал этот план во всех подробностях, и он кажется мне удачным, хотя, конечно, мне тяжело расстаться с тобой.
Но «это чересчур», как выражается твоя тетя Оливия: все эти домашние заботы, которые я не могу отнять у тебя, пока ты дома, старят тебя раньше времени.
Видит Бог, я вовсе не хочу превратить тебя в какую-нибудь глупенькую, вечно хихикающую мисс, но я хотел бы, чтобы ты наслаждалась юностью, пока она принадлежит тебе, и не стала особой среднего возраста, не достигнув и двадцати.