Но по всей видимости, это чума.
Кастель поднялся и направился к двери.
– Вы сами знаете, что нам ответят, – сказал старик доктор.
«Уже давным-давно она исчезла в странах умеренного климата».
– А что, в сущности, значит «исчезла»? – ответил Риэ, пожимая плечами.
– Да, представьте, исчезла.
И не забудьте: в самом Париже меньше двадцати лет назад…
– Ладно, будем надеяться, что у нас обойдется так же благополучно, как и там.
Но просто не верится.
Слово «чума» было произнесено впервые.
Оставим на время доктора Риэ у окна его кабинета и позволим себе отступление с целью оправдать в глазах читателя колебания и удивление врача, тем более что первая его реакция была точно такой же, как у большинства наших сограждан, правда с некоторыми нюансами.
Стихийное бедствие и на самом деле вещь довольно обычная, но верится в него с трудом, даже когда оно обрушится на вашу голову.
В мире всегда была чума, всегда была война. И однако ж, и чума и война, как правило, заставали людей врасплох.
И доктора Риэ, как и наших сограждан, чума застала врасплох, и поэтому давайте постараемся понять его колебания, И постараемся также понять, почему он молчал, переходя от беспокойства к надежде.
Когда разражается война, люди обычно говорят:
«Ну, это не может продлиться долго, слишком это глупо».
И действительно, война – это и впрямь слишком глупо, что, впрочем, не мешает ей длиться долго.
Вообще-то глупость – вещь чрезвычайно стойкая, это нетрудно заметить, если не думать все время только о себе.
В этом отношении наши сограждане вели себя, как и все люди, – они думали о себе, то есть были в этом смысле гуманистами: они не верили в бич Божий.
Стихийное бедствие не по мерке человеку, потому-то и считается, что бедствие – это нечто ирреальное, что оно-де дурной сон, который скоро пройдет.
Но не сон кончается, а от одного дурного сна к другому кончаются люди, и в первую очередь гуманисты, потому что они пренебрегают мерами предосторожности.
В этом отношении наши сограждане были повинны не больше других людей, просто они забыли о скромности и полагали, что для них еще все возможно, тем самым предполагая, что стихийные бедствия невозможны.
Они по-прежнему делали дела, готовились к путешествиям и имели свои собственные мнения.
Как же могли они поверить в чуму, которая разом отменяет будущее, все поездки и споры?
Они считали себя свободными, но никто никогда не будет свободен, пока существуют бедствия.
И даже когда сам доктор Риэ признался своему другу Кастелю, что в разных частях города с десяток больных без всякого предупреждения взяли и скончались от чумы, опасность по-прежнему казалась ему нереальной.
Просто, если ты врач, у тебя составилось определенное представление о страдании и это как-то подхлестывает твое воображение.
И, глядя в окно на свой город, который ничуть не изменился, вряд ли доктор почувствовал, как в нем зарождается то легкое отвращение перед будущим, что зовется тревогой.
Он попытался мысленно свести в одно все свои сведения об этом заболевании.
В памяти беспорядочно всплывали цифры, и он твердил про себя, что истории известно примерно три десятка больших эпидемий чумы, унесших сто миллионов человек.
Но что такое сто миллионов мертвецов?
Пройдя войну, с трудом представляешь себе даже, что такое один мертвец.
И поскольку мертвый человек приобретает в твоих глазах весомость, только если ты видел его мертвым, то сто миллионов трупов, рассеянных по всей истории человечества, в сущности, дымка, застилающая воображение.
Доктор припомнил, что, по утверждению Прокопия, чума в Константинополе уносила ежедневно десять тысяч человек.
Десять тысяч мертвецов – это в пять раз больше, чем, скажем, зрителей крупного кинотеатра.
Вот что следовало бы сделать.
Собрать людей при выходе из пяти кинотеатров, свести их на городскую площадь и умертвить всех разом – тогда можно было бы себе все это яснее представить, можно было бы различить в этой безликой толпе знакомые лица.
Но проект этот неосуществим, да и кто знает десять тысяч человек?
К тому же люди, подобные Прокопию, как известно, считать не умели.
Семьдесят лет назад в Кантоне сдохло от чумы сорок тысяч крыс, прежде чем бедствие обратилось на самих жителей.
Но и в 1871 году не было возможности точно подсчитать количество крыс.
Подсчитывали приблизительно, скопом и, конечно, допускали при этом ошибки.
Между тем если одна крыса имеет в длину сантиметров тридцать, то сорок тысяч дохлых крыс, положенные в ряд, составят…
Но тут доктору изменило терпение.
Он слишком дал себе волю, а вот этого-то и не следовало допускать.
Несколько случаев – это еще не эпидемия, и, в общем-то, достаточно принять необходимые меры.
Следовало держаться того, что уже известно, например, ступор, прострация, покраснение глаз, обметанные губы, головные боли, бубоны, мучительная жажда, бред, пятна на теле, ощущение внутренней распятости, а в конце концов… А в конце концов доктор Риэ мысленно подставлял фразу, которой в учебнике завершается перечисление симптомов:
«Пульс становится нитеобразным, и любое, самое незначительное движение влечет за собой смерть».
Да, в конце концов все мы висим на ниточке, и три четверти людей – это уж точная цифра – спешат сделать то самое незначительное движение, которое их и сразит.
Доктор все еще смотрел в окно.