А что такое «специально оборудованные палаты», кто-кто, а Риэ знал отлично: два корпуса наспех освободят от незаразных больных, окна законопатят, вокруг поставят санитарный кордон.
Если эпидемия не угаснет стихийно, ее не одолеть административными мерами такого порядка.
Однако вечерние официальные сообщения были все еще полны оптимизма.
Наутро агентство Инфдок объявило, что распоряжение префектуры было встречено населением весьма благожелательно и что уже сообщено о тридцати случаях заболевания.
Кастель позвонил Риэ:
– Сколько коек в корпусах?
– Восемьдесят.
– А в городе, надо полагать, больше тридцати больных?
– Да, многие напуганы, а о других, их, верно, гораздо больше, просто еще не успели сообщить.
– А погребение не контролируется?
– Нет.
Я звонил Ришару, сказал, что необходимо принять строжайшие меры, а не отыгрываться пустыми фразами и что необходимо воздвигнуть против эпидемии настоящий барьер или вообще тогда уж лучше ничего не делать.
– Ну и что?
– Он не имеет соответствующих полномочий.
А по моему мнению, болезнь будет прогрессировать.
И в самом деле, уже через три дня оба корпуса были забиты больными.
По сведениям Ришара, собирались закрыть школу и устроить в ней вспомогательный лазарет.
Риэ ждал сыворотки и тем временем вскрывал бубоны.
Кастель вытащил на свет божий все свои старые книги и часами сидел в библиотеке.
– Крысы дохли от чумы или от какой-то другой болезни, весьма с ней схожей, – пришел он к выводу. – Они распустили блох, десятки тысяч блох, которые, если не принять вовремя мер, будут разносить заразу в геометрической прогрессии.
Риэ молчал.
В эти дни погода, по-видимому, установилась. Солнце выпило последние лужи, стоявшие после недавних ливней.
Все располагало к безмятежности – и великолепная голубизна неба, откуда лился желтый свет, и гудение самолетов среди нарождающейся жары.
А тем временем за последние четыре дня болезнь сделала четыре гигантских скачка: шестнадцать смертных случаев, двадцать четыре, двадцать восемь и тридцать два.
На четвертый день было объявлено об открытии вспомогательного лазарета в помещении детского сада.
Наши сограждане, которые раньше старались скрыть свою тревогу под веселой шуткой, ходили теперь пришибленные, как-то сразу примолкли.
Риэ решился позвонить префекту.
– Принятые меры недостаточны.
– Мне дали цифры, – сказал префект, – они и в самом деле тревожные.
– Они более чем тревожны, они не оставляют сомнения.
– Запрошу приказа у генерал-губернатора.
Риэ тут же позвонил Кастелю.
– Приказы!
Тут не приказы нужны, а воображение!
– Что слышно насчет сыворотки?
– Прибудет на той неделе.
Через посредство доктора Ришара префектура попросила Риэ составить доклад, который намеревались переслать в столицу колонии, чтобы затребовать распоряжений.
Риэ привел в докладе цифры, а также клиническое описание болезни.
В тот же день было зарегистрировано около сорока смертных случаев.
Префект на свой, как он выражался, риск решил со следующего же дня ввести более строгие меры.
По-прежнему горожанам вменялось в обязанность заявлять о всех случаях заболевания, а больные в обязательном порядке подлежали изоляции.
Дома, где обнаруживались больные, предписывалось очистить и продезинфицировать; люди, находившиеся в контакте с больными, обязаны были пройти карантин; похоронами займутся городские власти, согласно особым указаниям префектуры.
А еще через день самолетом прибыла сыворотка.
Для лечения заболевших ее хватало. Но если эпидемии суждено распространиться, ее явно не хватит.
На телеграфный запрос доктору Риэ ответили, что запасы сыворотки кончились и что приступили к изготовлению новой партии.
А тем временем из всех предместий на рынки пришла весна.
Тысячи роз увядали в корзинах, расставленных вдоль тротуаров, и над всем городом веял леденцовый запах цветов.
Внешне ничего словно бы не изменилось.
По-прежнему в часы пик трамваи были набиты битком, а днем ходили пустые и грязные.
Тарру по-прежнему вел наблюдение над старичком, и по-прежнему старичок плевал в кошек.