Конец истории, по словам Грана, был весьма прост.
Такой же, как у всех: женятся, еще любят немножко друг друга, работают.
Работают столько, что забывают о любви.
Жанна тоже вынуждена была поступить на службу, поскольку начальник не сдержал своих обещаний.
Тут, чтобы понять дальнейший рассказ Грана, доктору пришлось призвать на помощь воображение.
Гран от неизбывной усталости как-то сник, все реже и реже говорил с женой и не сумел поддержать ее в убеждении, что она любима.
Муж, поглощенный работой, бедность, медленно закрывавшиеся пути в будущее, тяжелое молчание, нависавшее вечерами над обеденным столом, – нет в таком мире места для страсти.
Очевидно, Жанна страдала.
Однако она не уходила. Так бывает нередко – человек мучается, мучается и сам того не знает.
Шли годы.
Потом она уехала.
Не одна, разумеется.
«Я очень тебя любила, но я слишком устала… Я не так уж счастлива, что уезжаю, но ведь для того, чтобы заново начать жизнь, не обязательно быть счастливой».
Вот примерно, что она написала.
Жозеф Гран тоже немало страдал.
И он бы мог начать новую жизнь, как справедливо заметил доктор.
Только он уже не верит в такие вещи.
Просто-напросто он все время думает о ней.
Больше всего ему хотелось бы написать Жанне письмо, чтобы как-то оправдать себя в ее глазах.
«Только трудно очень, – добавил он. – Я уже давным-давно об этом думаю.
Пока мы друг друга любили, мы обходились без слов и так все понимали.
Но ведь любовь проходит.
Мне следовало бы тогда найти нужные слова, чтобы ее удержать, а я не нашел».
Гран вытащил из кармана похожий на салфетку носовой платок в клеточку и шумно высморкался, потом обтер усы.
Риэ молча смотрел на него.
– Простите меня, доктор, – сказал старик, – но как бы получше выразиться… Я чувствую к вам доверие.
Вот с вами я могу говорить.
Ну и, конечно, волнуюсь.
Было ясно, что мыслями Гран за тысячу верст от чумы.
Вечером Риэ послал жене телеграмму и сообщил, что город объявлен закрытым, что он здоров, что пусть она и впредь получше следит за собой и что он все время о ней думает.
Через три недели после закрытия города Риэ, выходя из лазарета, наткнулся на поджидавшего его молодого человека.
– Надеюсь, вы меня узнаете, – сказал тот.
И Риэ почудилось, будто он где-то его видел, но не мог вспомнить где.
– Я приходил к вам еще до всех этих событий, – проговорил незнакомец, – просил у вас дать мне сведения относительно условий жизни арабов.
Меня зовут Раймон Рамбер.
– Ах да, – вспомнил Риэ. – Ну что ж, теперь у вас богатый материал для репортажа.
Рамбер явно нервничал. И ответил, что речь идет не о репортаже и что пришел он к доктору просить содействия.
– Я должен перед вами извиниться, – добавил он, – но я никого в городе не знаю, а корреспондент нашей газеты, к несчастью, форменный болван.
Риэ предложил Рамберу дойти с ним вместе до центра, доктору надо было заглянуть по делам в диспансер.
Они зашагали по узким улочкам негритянского квартала.
Спускался вечер, но город, когда-то шумный в этот час, казался теперь удивительно пустынным.
Только звуки труб, взлетавшие к позлащенному закатом небу, свидетельствовали о том, что военные еще выполняют свои обязанности, вернее, делают вид, что выполняют.
Пока они шли по крутым улицам между двух рядов ярко-синих, желтых и фиолетовых домов в мавританском стиле, Рамбер все говорил, и говорил очень возбужденно.
В Париже у него осталась жена.
По правде сказать, не совсем жена, но это неважно.
Когда город объявили закрытым, он ей телеграфировал.
Сначала он думал, что все это не затянется надолго, и стал искать способ наладить с ней регулярную переписку.
Его коллеги, оранские журналисты, прямо так и сказали, что ничего сделать не могут, на почте его просто прогнали, секретарша в префектуре нагло расхохоталась ему в лицо.
В конце концов, простояв на телеграфе два часа в длиннейшей очереди, он послал депешу следующего содержания: «Все благополучно.
До скорого».