«Никто, кроме пьяниц, здесь не смеется, – записал Тарру, – а они смеются слишком много и часто».
Затем шло само описание.
«На заре по городу проносится легкое веяние.
В этот час, час между теми, кто умер ночью, и теми, кто умрет днем, почему-то чудится, будто мор на миг замирает и набирается духу.
Все магазины еще закрыты.
Но объявления, выставленные кое-где в витринах: „Закрыто по случаю чумы“, свидетельствуют, что эти магазины не откроются в положенное время.
Не совсем еще проснувшиеся продавцы газет не выкрикивают последних известий, а, прислонясь к стенке на углу улицы, молча протягивают фонарям свой товар жестом лунатика.
Еще минута-другая, и разбуженные звоном первых трамваев газетчики рассыплются по всему городу, держа в вытянутой руке газетный лист, где чернеет только одно слово: „Чума“. „Продолжится ли чума до осени?
Профессор Б. отвечает: „Нет!"“.
«Сто двадцать четыре смертных случая – таков итог девяносто четвертого дня эпидемии“.
Несмотря на бумажный кризис, который становится все более ощутимым и в силу которого многие издания сократили свой объем, стала выходить новая газета «Вестник эпидемии», задача коей «информировать наших граждан со всей возможной объективностью о прогрессе или затухании болезни; давать им наиболее авторитетную информацию о дальнейшем ходе эпидемии; предоставлять свои страницы всем тем, известным или безвестным, кто намерен бороться против бедствия; поддерживать дух населения, печатать распоряжения властей, – словом, собрать воедино, в один кулак добрую волю всех и каждого, дабы успешно противостоять постигшему нас несчастью».
В действительности же газета буквально через несколько дней ограничила свою задачу публикацией сообщений о новых и надежных профилактических средствах против чумы.
Часов в шесть утра газеты успешно раскупаются очередями, уже выстроившимися у дверей магазинов за час до открытия, а потом и в трамваях, которые приходят с окраин, переполненные до отказа.
Трамваи стали теперь единственным нашим транспортом, и продвигаются они с трудом, так как все площадки и подножки облеплены пассажирами.
Любопытная деталь – пассажиры стараются стоять друг к другу спиной, конечно, насколько это возможно при такой давке, – во избежание взаимного заражения.
На остановках трамвай выбрасывает из себя партию мужчин и женщин, которые спешат разбежаться в разные стороны, чтобы остаться в одиночестве.
Нередко в трамвае разыгрываются скандалы, что объясняется просто дурным настроением, а оно стало теперь хроническим. После того как пройдут первые трамваи, город постепенно начинает просыпаться, открываются первые пивные, где на стойках стоят объявления вроде: «Кофе нет», «Сахар приносите с собой» и т. д. и т. п.
Потом открываются лавки, на улицах становится шумнее.
Одновременно весь город заливают солнечные лучи, и жара обволакивает июльское небо свинцовой дымкой.
В этот час люди, которым нечего делать, отваживаются пройтись по бульварам.
Создается впечатление, будто многие во что бы то ни стало хотят заклясть чуму с помощью выставленной напоказ роскоши.
Каждый день, часам к одиннадцати, на главных улицах города происходит как бы парад молодых людей и молодых дам, и, глядя на них, понимаешь, что в лоне великих катастроф зреет страстное желание жить.
Если эпидемия пойдет вширь, то рамки морали, пожалуй, еще раздвинутся. И мы увидим тогда миланские сатурналии у разверстых могил.
В полдень, как по мановению волшебного жезла, наполняются все рестораны.
А уже через несколько минут у двери топчутся маленькие группки людей, которым не хватило места.
От зноя небо постепенно тускнеет.
А в тени огромных маркиз чающие еды ждут своей очереди на улице, которую вот-вот растопит солнце.
Рестораны потому так набиты, что они во многом упрощают проблему питания.
Но не снимают страха перед заражением.
Обедающие долго и терпеливо перетирают приборы и тарелки.
С недавнего времени в витринах ресторанов появились объявления: «У нас посуду кипятят».
Но потом владельцы ресторанов отказались от всякой рекламы, поскольку публика все равно придет.
К тому же клиент перестал скупиться.
Самые тонкие или считающиеся таковыми вина, самые дорогие закуски – с этого начинается неистовое состязание пирующих.
Говорят также, что в одном ресторане поднялась паника: один из обедающих почувствовал себя плохо, встал из-за столика, побледнел и, шатаясь, поспешно направился к выходу.
К двум часам город постепенно пустеет, в эти минуты на улицах сходятся вместе пыль, солнце, чума и молчание.
Зной без передышки стекает вдоль стен высоких серых зданий.
Эти долгие тюремные часы переходят в пламенеющие вечера, которые обрушиваются на людный, стрекочущий город.
В первые дни жары, неизвестно даже почему, на улицах и вечерами никого не было.
Но теперь дыхание ночной свежести приносит с собой если не надежду, то хоть разрядку.
Все высыпают тогда из домов. Стараются оглушить себя болтовней, громкими спорами, вожделеют, и под алым июльским небом весь город, с его парочками и людским говором, дрейфует навстречу одышливой ночи.
И тщетно каждый вечер какой-то вдохновенный старец в фетровой шляпе и в галстуке бабочкой расталкивает толпу со словами:
«Бог велик, придите к нему»: все, напротив, спешат к чему-то, чего они, в сущности, не знают, или к тому, что кажется им важнее Бога.
Поначалу, когда считалось, что разразившаяся эпидемия – просто обычная эпидемия, религия была еще вполне уместна.
Но когда люди поняли, что дело плохо, все разом вспомнили, что существуют радости жизни.
Тоскливый страх, уродующий днем все лица, сейчас, в этих пыльных, пылающих сумерках, уступает место какому-то неопределенному возбуждению, какой-то неуклюжей свободе, воспламеняю-щей весь город.
И я, я тоже, как они.
Да что там!
Смерть для таких людей, как я, – ничто.
Просто событие, доказывающее нашу правоту!»