Это сам Тарру попросил доктора Риэ о свидании, упомянутом в его дневнике.
В вечер условленной встречи Риэ ждал гостя и глядел на свою мать, чинно сидевшую на стуле в дальнем углу столовой.
Это здесь, на этом самом месте, она, покончив с хлопотами по хозяйству, проводила все свое свободное время.
Сложив руки на коленях, она ждала.
Риэ был даже не совсем уверен, что ждет она именно его.
Но когда он входил в комнату, лицо матери менялось.
Все то, что долгой трудовой жизнью было сведено к немоте, казалось, разом в ней оживало.
Но потом она снова погружалась в молчание.
Этим вечером она глядела в окно на уже опустевшую улицу.
Уличное освещение теперь уменьшилось на две трети. И только редкие слабенькие лампочки еще прорезали ночной мрак.
– Неужели во время всей эпидемии так и будет электричество гореть вполнакала? – спросила госпожа Риэ.
– Вероятно.
– Хоть бы до зимы кончилось.
А то зимой будет совсем грустно.
– Да, – согласился Риэ.
Он заметил, что взгляд матери скользнул по его лбу.
Да и сам Риэ знал, что тревога и усталость последних дней не красят его.
– Ну как сегодня, не ладилось? – спросила госпожа Риэ.
– Да нет, как всегда.
Как всегда!
Это означало, что новая сыворотка, присланная из Парижа, оказалась, по-видимому, менее действенна, чем первая, и Что цифры смертности растут.
Но по-прежнему профилактическую вакцинацию приходится делать только в семьях, где уже побывала чума. А чтобы впрыскивать вакцину в нужных масштабах, необходимо наладить ее массовое производство.
В большинстве случаев бубоны упорно отказывались вскрываться, они почему-то стали особенно твердыми, и больные страдали вдвойне.
Со вчерашнего дня в городе зарегистрировано два случая новой разновидности заболевания. Теперь к бубонной чуме присоединилась еще и легочная.
И тогда же окончательно сбившиеся с ног врачи потребовали на заседании у растерявшегося префекта – и добились – принятия новых мер с целью избежать опасности заражения, так как легочная чума разносится дыханием человека.
И как обычно, никто ничего не знал.
Он посмотрел на мать. Милый взгляд карих глаз всколыхнул в нем сыновнюю нежность, целые годы нежности.
– Уж не боишься ли ты, мать?
– В мои лета особенно бояться нечего.
– Дни долгие, а меня никогда дома не бывает.
– Раз я знаю, что ты придешь, я могу тебя ждать сколько угодно.
А когда тебя нет дома, я думаю о том, что ты делаешь.
Есть известия?
– Да, все благополучно, если верить последней телеграмме.
Но уверен, что она пишет так, только чтоб меня успокоить.
У двери продребезжал звонок.
Доктор улыбнулся матери и пошел открывать.
На лестничной площадке было уже темно, и Тарру походил в сером своем костюме на огромного медведя.
Риэ усадил гостя в своем кабинете у письменного стола. А сам остался стоять, держась за спинку кресла.
Их разделяла лампа, стоявшая на столе, только она одна и горела в комнате.
– Я знаю, – без обиняков начал Тарру, – что могу говорить с вами откровенно.
Риэ промолчал, подтверждая слова Тарру.
– Через две недели или через месяц вы будете уже бесполезны, события вас обогнали.
– Вы правы, – согласился Риэ.
– Санитарная служба организована из рук вон плохо. Вам не хватает ни людей, ни времени.
Риэ подтвердил и это.
– Я узнал, префектура подумывает об организации службы из гражданского населения с целью побудить всех годных мужчин принять участие в общей борьбе по спасению людей.
– Ваши сведения верны.
Но недовольство и так уж велико, и префект колеблется.
– Почему в таком случае не обратиться к добровольцам?