Он видел недостаточно смертей и поэтому вещает от имени истины.
Но любой сельский попик, который отпускает грехи своим прихожанам и слышит последний вздох умирающего, думает так же, как и я.
Он прежде всего попытается помочь беде, а уж потом будет доказывать ее благодетельные свойства.
Риэ поднялся, свет лампы сполз с его лица на грудь.
– Раз вы не хотите ответить на мой вопрос, – сказал он, оставим это.
Тарру улыбнулся, он по-прежнему удобно, не шевелясь, сидел в кресле.
– Можно вместо ответа задать вам вопрос?
Доктор тоже улыбнулся.
– А вы, оказывается, любите таинственность, – сказал он. – Валяйте.
– Так вот, – сказал Тарру. – Почему вы так самоотверженно делаете свое дело, раз вы не верите в Бога?
Быть может, узнав ваш ответ, и я сам смогу ответить.
Стоя по-прежнему в полутени, доктор сказал, что он уже ответил на этот вопрос и что, если бы он верил во всемогущего Бога, он бросил бы лечить больных и передал их в руки Господни.
Но дело в том, что ни один человек на всем свете, да-да, даже и отец Панлю, который верит, что верит, не верит в такого Бога, поскольку никто полностью не полагается на его волю, он, Риэ, считает, что, во всяком случае, здесь он на правильном пути, борясь против установленного миропорядка.
– А-а, – протянул Тарру, – значит, так вы себе представляете вашу профессию?
– Примерно, – ответил доктор и шагнул в круг света, падавшего от лампы.
Тарру тихонько присвистнул, и доктор внимательно взглянул на него.
– Да, – проговорил Риэ, – вы, очевидно, хотите сказать, что тут нужна гордыня.
Но у меня, поверьте, гордыни ровно столько, сколько нужно.
Я не знаю ни что меня ожидает, ни что будет после всего этого.
Сейчас есть больные и их надо лечить.
Размышлять они будут потом, и я с ними тоже.
Но самое насущное – это их лечить.
Я как умею защищаю их, и все тут.
– Против кого?
Риэ повернулся к окну.
Вдалеке угадывалось присутствие моря по еще более плотной и черной густоте небосклона.
Он ощущал лишь одно – многодневную усталость и в то же самое время боролся против внезапного и безрассудного искушения исповедоваться перед этим странным человеком, в котором он, однако, чувствовал братскую душу.
– Сам не знаю, Тарру, клянусь, сам не знаю.
Когда я только еще начинал, я действовал в известном смысле отвлеченно, потому что так мне было нужно, потому что профессия врача не хуже прочих, потому что многие юноши к ней стремятся.
Возможно, еще и потому, что мне, сыну рабочего, она далась исключительно трудно.
А потом пришлось видеть, как умирают.
Знаете ли вы, что существуют люди, нежелающие умирать?
Надеюсь, вы не слышали, как кричит умирающая женщина:
«Нет, нет, никогда!»
А я слышал.
И тогда уже я понял, что не смогу к этому привыкнуть.
Я был еще совсем юнец, и я перенес свое отвращение на порядок вещей как таковой.
Со временем я стал поскромнее.
Только так и не смог привыкнуть к зрелищу смерти.
Я больше и сам ничего не знаю.
Но так или иначе…
Риэ спохватился и замолчал.
Он вдруг почувствовал, что во рту у него пересохло.
– Что так или иначе?.. – тихо переспросил Тарру.
– Так или иначе, – повторил доктор и снова замолчал, внимательно приглядываясь к Тарру, – впрочем, такой человек, как вы, поймет, я не ошибся?.. Так вот, раз порядок вещей определяется смертью, может быть, для Господа Бога вообще лучше, чтобы в него не верили и всеми силами боролись против смерти, не обращая взоры к небесам, где царит молчание.
– Да, – подтвердил Тарру, – понимаю.
Но любые ваши победы всегда были и будут только преходящими, вот в чем дело.
Риэ помрачнел.
– Знаю, так всегда будет.
Но это еще не довод, чтобы бросать борьбу.