Договорились о новой встрече.
Гонсалес предложил послезавтра пообедать в испанском ресторане.
А оттуда можно будет отправиться домой к братьям-стражникам.
– Первую ночь, хочешь, я тоже там переночую, – предложил он Рамберу.
На следующий день Рамбер, поднимавшийся в свой номер, столкнулся на лестнице с Тарру.
– Иду к Риэ, – сообщил Тарру. – Хотите со мной?
– Знаете, мне всегда почему-то кажется, будто я ему мешаю, – нерешительно отозвался Рамбер.
– Не думаю, он мне часто о вас говорил.
Журналист задумался.
– Послушайте-ка, – сказал он. – Если у вас к вечеру, пусть даже совсем поздно, выпадет свободная минутка, лучше приходите оба в бар, сюда, в отель.
– Ну, это уж будет зависеть от него и от чумы, – ответил Тарру.
Однако в одиннадцать часов оба – и Риэ и Тарру – входили в узкий, тесный бар отеля.
Человек тридцать посетителей толклись в маленьком помещении, слышался громкий гул голосов.
Оба невольно остановились на пороге – после гробовой тишины зачумленного города их даже ошеломил этот шум.
Но они сразу догадались о причине такого веселья – здесь еще подавали алкогольные напитки.
Рамбер, сидевший на высоком табурете в дальнем углу перед стойкой, помахал им рукой.
Они подошли, и Тарру хладнокровно отодвинул в сторону какого-то не в меру расшумевшегося соседа.
– Алкоголь вас не пугает?
– Нет, напротив, – ответил Тарру.
Риэ втягивал ноздрями горьковатый запах трав, идущий из стакана.
Разговор в таком шуме не клеился, да и Рамбер, казалось, интересуется не ими, а алкоголем.
Доктор так и не мог решить, пьян журналист или еще нет.
За одним из двух столиков, занимавших все свободное пространство тесного бара, сидел морской офицер с двумя дамами – по правую и левую руку – и рассказывал какому-то краснолицему толстяку, четвертому в их компании, об эпидемии тифа в Каире.
– Лагеря! – твердил он. – Там устроили для туземцев специальные лагеря, разбили палатки и вокруг выставили военный кордон, которому был дан приказ стрелять в родных, когда они пытались тайком передать больному снадобье от знахарки.
Конечно, мера, может, суровая, но справедливая.
О чем говорили за другим столиком чересчур элегантные молодые люди, разобрать было нельзя – и без того непонятные отдельные фразы терялись в рубленом ритме «Saint James Infirmary», рвавшемся из проигрывателя, вознесенного над головами посетителей.
– Ну как, рады? – спросил Риэ, повысив голос.
– Теперь уже скоро, – ответил Рамбер. – Возможно, даже на этой неделе.
– Жаль! – крикнул Тарру.
– Почему жаль?
Тарру оглянулся на Риэ.
– Ну, знаете, – сказал доктор. – Тарру считает, что вы могли бы быть полезным здесь, и потому так говорит, но я лично вполне понимаю ваше желание уехать.
Тарру заказал еще по стакану.
Рамбер спрыгнул с табуретки и впервые за этот вечер посмотрел прямо в глаза Тарру:
– А чем я могу быть полезен?
– Как это чем? – ответил Тарру, неторопливо беря стакан. Ну хотя бы в наших санитарных дружинах.
Рамбер задумался и молча взобрался на табуретку, лицо его приняло обычное для него упрямое и хмурое выражение.
– Значит, по-вашему, наши дружины не приносят пользы? – спросил Тарру, ставя пустой стакан и пристально глядя на Рамбера.
– Конечно, приносят, и немалую, – ответил журналист и тоже выпил.
Риэ заметил, что рука у него дрожит. И решил про себя: да, действительно, Рамбер сильно на взводе.
На следующий день, когда Рамбер во второй раз подошел к испанскому ресторану, ему пришлось пробираться среди стульев, стоявших прямо на улице у входа, их вытащили из помещения посетители, чтобы насладиться золотисто-зеленым вечером, уже приглушавшим дневную жару.
Курили они какой-то особенно едкий табак.
В самом ресторане было почти пусто.
Рамбер выбрал тот самый дальний столик, за которым они впервые встретились с Гонсалесом.
Официантке он сказал, что ждет знакомого.
Было уже семь тридцать.
Мало-помалу сидевшие снаружи возвращались в зал и устраивались за столиками.
Официантки разносили еду, и под низкими сводами ресторана гулко отдавался стук посуды и приглушенный говор.
А Рамбер все ждал, хотя было восемь.
Наконец дали свет.