– Не знаю, но думаю, что сейчас нет, не способен…
– Вот видите.
А ведь вы способны умереть за идею, это невооруженным глазом видно.
Ну, а с меня хватит людей, умирающих за идею.
Я не верю в героизм, я знаю, что быть героем легко, и я знаю теперь, что этот героизм губителен.
Единственное, что для меня ценно, – это умереть или жить тем, что любишь.
Риэ внимательно слушал журналиста.
Не отводя от него глаз, он мягко проговорил:
– Человек – это не идея, Рамбер.
Рамбер подскочил на кровати, он даже покраснел от волнения.
– Нет, идея, и идея не бог весть какая, как только человек отворачивается от любви.
А мы-то как раз не способны любить.
Примиримся же с этим, доктор.
Будем ждать, пока не станем способны, и, если и впрямь это невозможно, подождем всеобщего освобождения, не играя в героев.
Дальше этого я не иду.
Риэ поднялся со стула, лицо его вдруг приняло усталое выражение.
– Вы правы, Рамбер, совершенно правы, и ни за какие блага мира я не стал бы вас отговаривать сделать то, что вы собираетесь сделать, раз я считаю, что это и справедливо и хорошо.
Однако я обязан вам вот что сказать: при чем тут, в сущности, героизм.
Это не героизм, а обыкновенная честность.
Возможно, эта мысль покажется вам смехотворной, но единственное оружие против чумы – это честность.
– А что такое честность? – спросил Рамбер совсем иным, серьезным тоном.
– Что вообще она такое, я и сам не знаю.
Но в моем случае знаю: быть честным – значит делать свое дело.
– А вот я не знаю, в чем мое дело, – яростно выдохнул Рамбер. – Возможно, я не прав, выбрав любовь.
Риэ обернулся к нему.
– Нет, не думайте так, – с силой произнес он, – вы правы!
Рамбер поднял на них задумчивый взгляд:
– По-моему, вы оба ничего в данных обстоятельствах не теряете..
Легко быть на стороне благого дела.
Риэ допил вино.
– Пойдем, – сказал он Тарру, – у нас еще много работы.
Он первым вышел из номера.
Тарру последовал за ним до порога, но, видимо, спохватился, обернулся к журналисту и сказал:
– А вы знаете, что жена Риэ находится в санатории в нескольких сотнях километров отсюда?
Рамбер удивленно развел руками, но Тарру уже вышел из номера.
Назавтра рано утром Рамбер позвонил доктору:
– Вы не будете возражать, если я поработаю с вами, пока мне не представится случай покинуть город?
На том конце провода помолчали, а затем:
– Конечно, Рамбер.
Спасибо вам.
Часть третья
Так в течение долгих недель пленники чумы бились как умели и как могли.
А ведь кое-кто из них воображал, как, например, Рамбер, в чем мы имели возможность убедиться выше, что они еще действовали как люди свободные, что им еще дано было право выбора.
Но тем не менее в этот момент, к середине августа, можно было смело утверждать, что чума пересилила всех и вся.
Теперь уже не стало отдельных, индивидуальных судеб – была только наша коллективная история, точнее, чума и порожденные ею чувства разделялись всеми.
Самым важным сейчас были разлука и ссылка со всеми вытекающими отсюда последствиями – страхом и возмущением.
Вот почему рассказчик считает уместным именно сейчас, в разгар зноя и эпидемии, описать хотя бы в общих чертах и в качестве примера ярость наших оставшихся в живых сограждан, похороны мертвых и страдания влюбленных в разлуке.
Как раз в этом году, посредине лета, поднялся ветер и несколько дней подряд хлестал по зачумленному городу.
Жители Орана вообще имели все основания недолюбливать ветер: на плато, где возведен город, ветер не встречает естественных препятствий и без помех, как оголтелый, прорывается за городские стены.
Ни одна капля влаги не освежила Оран, и после месяцев засухи он весь оброс серым налетом, лупившимся под порывами ветра.