На середине сырой и вонючей лестницы он увидел Жозефа Грана, служащего мэрии, который вышел его встретить.
Узкоплечий, длинный, сутулый, с тонкими ногами и руками, прокуренными желтыми усами, он казался старше своих пятидесяти лет.
– Сейчас чуть получше, – сказал он, шагнув навстречу Риэ, – а я уж испугался, что он кончается.
Он высморкался.
На третьем, то есть на самом верхнем, этаже Риэ прочел на двери слева надпись, сделанную красным мелом: «Входите, я повесился».
Они вошли.
Веревка свисала с люстры над опрокинутым стулом, стол был задвинут в угол.
Но в петле никого не оказалось.
– Я его вовремя успел вынуть из петли, – сказал Гран, который, как и всегда, с трудом подбирал слова, хотя лексикон его был и без того небогат. – Я как раз выходил и вдруг услышал шум.
А когда увидел надпись, решил, что это розыгрыш, что ли.
Но он так странно, я бы сказал даже зловеще, застонал…
Он поскреб себе затылок.
– По моему мнению, это должно быть крайне мучительно.
Ну, понятно, я вошел.
Толкнув дверь, они очутились в светлой, бедно обставленной спальне.
На кровати с медными шишечками лежал низкорослый толстячок. Дышал он громко и смотрел на вошедших воспаленными глазами.
Доктор остановился на пороге.
Ему почудилось, будто в паузах между двумя вздохами он слышит слабый крысиный писк.
Но в углах комнаты ничто не копошилось.
Риэ подошел к кровати.
Пациент, очевидно, упал с небольшой высоты, и упал мягко – позвонки были целы.
Само собой разумеется, небольшое удушье.
Не мешало бы сделать рентгеновский снимок.
Доктор впрыснул больному камфару и сказал, что через несколько дней все будет в порядке.
– Спасибо, доктор, – глухо пробормотал больной.
Риэ спросил Грана, сообщил ли он о случившемся полицейскому комиссару, и тот смущенно взглянул на него.
– Нет, – сказал он, – нет.
Я решил, что важнее…
– Вы правы, – подтвердил Риэ, – тогда я сам сообщу.
Но тут больной беспокойно шевельнулся, сел на кровати и заявил, что он чувствует себя прекрасно и не стоит поэтому никому ничего сообщать.
– Успокойтесь, – сказал Риэ. – Поверьте мне, все это пустяки, но я обязан сообщать о таких происшествиях.
– Ox, – простонал больной.
Он откинулся на подушку и тихонько заскулил.
Гран, молча пощипывавший усы, приблизился к постели.
– Ну-ну, мсье Коттар, – проговорил он. – Вы сами должны понимать.
Ведь доктор, надо полагать, за такие вещи отвечает. А что, если вам в голову придет еще раз…
Но Коттар, всхлипывая, заявил, что не придет, то была просто минутная вспышка безумия и он лишь одного хочет – пускай его оставят в покое.
Риэ написал рецепт.
– Ладно, – сказал он. – Не будем об этом.
Я зайду дня через два-три.
Только смотрите снова не наделайте глупостей.
На лестничной площадке Риэ сказал Грану, что обязан заявить о происшедшем, но что он попросит комиссара начать расследование не раньше, чем дня через два.
– Ночью за ним стоило бы приглядеть.
Семья у него есть?
– Во всяком случае, я никого не знаю, но могу сам за ним присмотреть. – Он покачал головой. – Признаться, я и его самого-то не так уж хорошо знаю. Но нужно ведь помогать друг другу.
Проходя по коридору, Риэ машинально посмотрел в угол и спросил Грана, полностью ли исчезли крысы из их квартала.
Чиновник не мог сообщить по этому поводу ничего.
Правда, ему рассказывали о крысином нашествии, но он обычно не придает значения болтовне соседей.
– У меня свои заботы, – сказал он.
Риэ поспешно пожал ему руку.