Ложился он поздно и сразу забывался тяжелым сном.
Резкий переход от безделья к изнурительной работе почти лишал его сновидений и сил.
О своем скором освобождении он не распространялся.
Примечательный факт: к концу первой недели он признался доктору, что впервые за долгий срок прошлой ночью здорово напился.
Когда он вышел из бара, ему вдруг померещилось, будто железы у него в паху распухли и что-то под мышками мешает свободно двигать руками.
Он решил, что это чума.
И единственной его реакцией – он сам согласился с Риэ, весьма безрассудной реакцией, – было то, что он бросился бежать к возвышенной части города, и там, стоя на маленькой площади, откуда и моря-то не было видно, разве что небо казалось пошире, он громко крикнул, призывая свою жену через стены зачумленного города.
Вернувшись домой и не обнаружив ни одного симптома заражения, он устыдился своего внезапного порыва.
Риэ сказал, что он отлично понимает такой поступок.
«Во всяком случае, – добавил доктор, – желание так поступить вполне объяснимо»
– Кстати, сегодня утром мсье Огон говорил со мной о вас, – вдруг добавил Риэ, когда Рамбер с ним прощался. – Спросил, знаю ли я вас.
«А раз знаете, – это он мне сказал, – так посоветуйте ему не болтаться среди контрабандистской братии.
Его засекли».
– Что все это значит?
– Значит, что вам следует поторопиться.
– Спасибо, – сказал Рамбер, пожимая доктору руку.
Уже стоя на пороге, он неожиданно обернулся.
Риэ отметил про себя, что впервые с начала эпидемии Рамбер улыбается.
– А почему бы вам не помешать моему отъезду?
У вас же есть такая возможность.
Риэ характерным своим движением покачал головой и сказал, что это дело его, Рамбера, что он, Рамбер, выбрал счастье и что он, Риэ, в сущности, не имеет в своем распоряжении никаких веских аргументов против этого выбора.
В таких делах он чувствует себя не способным решать, что худо и что хорошо.
– Почему же в таком случае вы советуете мне поторопиться?
Тут улыбнулся Риэ:
– Возможно потому, что и мне тоже хочется сделать что-нибудь для счастья.
На другой день они уже не возвращались к этой теме, хотя работали вместе.
На следующей неделе Рамбер перебрался наконец в испанский домик.
Ему устроили ложе в общей комнате.
Так как мальчики не приходили домой обедать и так как Рамбера просили не выходить без крайней нужды, он целыми днями сидел один или болтал со старухой испанкой, матерью Марселя и Луи.
Эта худенькая старушка, вся в черном, со смуглым морщинистым лицом под белоснежными, до блеска промытыми седыми волосами, была на редкость деятельна и подвижна.
Она обычно молчала, и, только когда она смотрела на Рамбера, в глазах ее расцветала улыбка.
Иногда она спрашивала его, не боится ли он занести заразу жене, Рамбер отвечал, что имеется, конечно, некоторый риск, но он не так уж велик, а если ему оставаться в городе, они, чего доброго, вообще никогда не увидятся.
– А она милая? – улыбаясь, спросила старуха.
– Очень.
– Хорошенькая?
– По-моему, да.
– Ага, значит, поэтому, – сказала старуха.
Рамбер задумался.
Конечно, и поэтому, но невозможно же, чтобы только поэтому.
– Вы в Господа Бога не верите? – спросила старуха, она каждое утро аккуратно ходила к мессе.
Рамбер признался, что не верит, и старуха добавила, что и поэтому тоже.
– Тогда вы правы, поезжайте к ней.
Иначе что же вам остается?
Целыми днями Рамбер кружил среди голых стен, побеленных известкой. Трогал по дороге прибитые к стене веера или же считал помпоны на шерстяном коврике, покрывавшем стол.
Вечером возвращались мальчики. Разговорчивостью они не отличались, сообщали только, что еще не время.
После обеда Марсель играл на гитаре и все пили анисовый ликер.
Казалось, Рамбер все время о чем-то думает.
В среду Марсель, вернувшись, сказал:
«Завтра в полночь, будь готов заранее».
Один из двух постовых, дежуривших с ними, заболел чумой, а другого, который жил с заболевшим в одной комнате, взяли в карантин.