Бирюзовое утреннее небо быстро заволакивало, как бельмом, белесой пленкой, и воздух стал еще душнее.
Риэ тупо сидел на скамье.
Он глядел на ветки, на небо, и постепенно дыхание его налаживалось, уходила усталость.
– Почему вы говорили со мной так гневно? – раздался за его спиной чей-то голос. – Я тоже с трудом вынес это зрелище.
Риэ обернулся к отцу Панлю.
– Вы правы, простите меня, – сказал он. – Но усталость это то же сумасшествие, и в иные часы для меня в этом городе не существует ничего, кроме моего протеста.
– Понимаю, – пробормотал отец Панлю. – Это действительно вызывает протест, ибо превосходит все наши человеческие мерки.
Но быть может, мы обязаны любить то, чего не можем объять умом.
Риэ резко выпрямился.
Он посмотрел на отца Панлю, вложив в свой взгляд всю силу и страсть, отпущенные ему природой, и тряхнул головой.
– Нет, отец мой, – сказал он. – У меня лично иное представление о любви.
И даже на смертном одре я не приму этот мир Божий, где истязают детей.
Лицо Панлю болезненно сжалось, словно по нему прошла тень.
– Теперь, доктор, – грустно произнес он, – я понял, что зовется благодатью.
Но Риэ уже снова обмяк на своей скамейке.
Вновь поднялась из самых глубин усталость, и он проговорил более мягко:
– У меня ее нет, я знаю.
Но я не хочу вступать с вами в такие споры.
Мы вместе трудимся ради того, что объединяет нас, и это за пределами богохульства и молитвы!
Только одно это и важно.
Отец Панлю опустился рядом с Риэ.
Вид у него был взволнованный,
– Да, – сказал он, – и вы, вы тоже трудитесь ради спасения человека.
Риэ вымученно улыбнулся:
– Ну, знаете ли, для меня такие слова, как спасение человека, звучат слишком громко.
Так далеко я не заглядываю.
Меня интересует здоровье человека, в первую очередь здоровье.
Отец Панлю нерешительно молчал.
– Доктор, – наконец проговорил он. Но сразу осекся.
По его лбу тоже каплями стекал пот.
Он буркнул:
«До свидания», поднялся со скамьи, глаза его блестели.
Он уже шагнул было прочь, но тут Риэ, сидевший в задумчивости, тоже встал и подошел к нему.
– Еще раз простите меня, пожалуйста, – сказал он. – Поверьте, эта вспышка не повторится;
Отец Панлю протянул доктору руку и печально произнес:
– И однако я вас не переубедил!
– А что бы это дало? – возразил Риэ. – Вы сами знаете, что я ненавижу зло и смерть.
И хотите ли вы или нет, мы здесь вместе для того, чтобы страдать от этого и с этим бороться.
Риэ задержал руку отца Панлю в своей.
– Вот видите, – добавил он, избегая глядеть на него, – теперь и сам Господь Бог не может нас разлучить.
С того самого дня, как отец Панлю вступил в санитарную дружину, он не вылезал из лазаретов и пораженных чумой кварталов.
Среди членов дружины он занял место, которое, на его взгляд, больше всего подходило ему по рангу, то есть первое.
Смертей он нагляделся с избытком.
И хотя теоретически он был защищен от заражения предохранительными прививками, мысль о собственной смерти не была ему чуждой.
Внешне он при всех обстоятельствах сохранял спокойствие.
Но с того дня, когда он в течение нескольких часов смотрел на умирающего ребенка, что-то в нем надломилось.
На лице все явственнее читалось внутреннее напряжение.
И когда он как-то с улыбкой сказал Риэ, что как раз готовит небольшую работу – трактат на тему:
«Должен ли священнослужитель обращаться к врачу?», доктору почудилось, будто за этими словами скрывается нечто большее, чем хотел сказать святой отец.
Риэ выразил желание ознакомиться с этим трудом, но Панлю заявил, что вскоре он произнесет во время мессы проповедь и постарается изложить в ней хотя бы отдельные свои соображения.