Приходилось снова ждать. Но когда ждешь слишком долго, то уж вообще не ждешь, и весь наш город жил без будущего.
Коротенький миг дружбы и покоя, выпавший на долю доктора Риэ, не имел завтрашнего дня.
Открыли еще один лазарет, и Риэ оставался наедине только с тем или другим больным.
Однако он заметил, что на этой стадии эпидемии, когда чума все чаще и чаще проявлялась в легочной форме, больные как бы стараются помочь врачу.
Если в первые дни болезнь характеризовалась состоянием прострации или вспышками безумия, то теперь пациенты яснее отдавали себе отчет в том, что идет им на пользу, и по собственному почину требовали именно то, что могло облегчить их страдания.
Так, они беспрестанно просили пить и все без исключения искали тепла.
И хотя доктор Риэ по-прежнему валился с ног от усталости, все же в этих новых обстоятельствах он чувствовал себя не таким одиноким, как прежде.
Как-то, было это уже к концу декабря, доктор получил письмо от следователя мсье Огона, который еще до сих пор находился в лагере; в письме говорилось, что карантин уже кончился, но что начальство никак не может обнаружить в списках дату его поступления в карантин и потому его задерживают здесь явно по ошибке.
Его жена, недавно отбывшая свой срок в карантине, ходила жаловаться в префектуру, где ее встретили в штыки и заявили, что ошибок у них не бывает.
Риэ попросил Рамбера уладить это дело; и через несколько дней к нему явился сам мсье Огон.
Действительно, вышла ошибка, и Риэ даже немного рассердился.
Но еще больше похудевший мсье Огон вяло махнул рукой и сказал, веско упирая на каждое слово, что все могут ошибаться.
Доктор отметил про себя, что следователь в чем-то изменился.
– А что вы собираетесь делать, господин следователь?
Вас ждут дела, – сказал Риэ.
– Да ничего не собираюсь, – ответил следователь. – Хотелось бы получить отпуск.
– Верно, верно, отдохнуть вам не мешает.
– Нет, не для этого.
Я хотел бы вернуться в лагерь.
Риз не мог скрыть удивления:
– Но вы же только что оттуда вышли!
– Вы меня не так поняли.
Мне говорили, что в этот лагерь начальство вербует добровольцев.
Следователь перекатил справа налево свои круглые глаза и допытался пригладить хохол у виска.
– Я хочу, чтобы вы меня поняли. Во-первых, у меня будет занятие.
А во-вторых, возможно, мои слова и покажутся вам глупыми, но там я буду меньше чувствовать разлуку с моим мальчиком.
Риэ взглянул на следователя.
Может ли быть, что в этих жестких, ничего не выражающих глазах вдруг вспыхнула нежность.
Но они затуманились, они утратили свой ясный металлический блеск.
– Разумеется, я займусь вашим делом, раз вы сами того хотите, – сказал доктор Риэ.
И действительно, доктор взял на себя хлопоты по делу мсье Огона, и вплоть до Рождества жизнь зачумленного города шла своим ходом.
Тарру по-прежнему появлялся повсюду, и его неизменное спокойствие действовало на людей как лекарство.
Рамбер признался доктору, что при помощи братьев-часовых ему удалось наладить тайную переписку с женой. Время от времени он получает от нее весточку.
Рамбер предложил доктору воспользоваться его каналами, и Риэ согласился.
Впервые за долгие месяцы он взялся за перо, но писание далось ему с трудом. Что-то из его лексикона исчезло.
Письмо отправили.
Но ответ задерживался.
Зато Коттар благоденствовал и богател на своих махинациях.
А вот Грану рождественские каникулы не принесли удачи.
В этом году Рождество походило скорее на адский, чем на евангельский праздник.
Ничто не напоминало былых рождественских каникул – пустые, неосвещенные магазины, в витринах бутафорский шоколад, в трамваях хмурые лица.
Раньше этот праздник объединял всех, и богатого и бедного, а теперь только привилегированные особы могли позволить себе отгороженную от людей постыдную роскошь праздничного пира, раздобывая за бешеные деньги все необходимое с черного хода грязных лавчонок.
Даже в церквах слова благодарственного молебна заглушал плач.
Только ребятишки, еще не понимавшие нависшей над ними угрозы, резвились на улицах угрюмого, схваченного холодом города.
Но никто не осмеливался напомнить им о Боге, таком, каким был он до чумы, о Боженьке, щедром дарителе, древнем, как человеческое горе, но вечно новом, как юная надежда.
В наших сердцах оставалось место только для очень древней угрюмой надежды, для той надежды, которая мешает людям покорно принимать смерть и которая не надежда вовсе, а просто упрямое цепляние за жизнь.
Накануне Гран не пришел в назначенный час.
Риэ встревожился и заглянул к нему рано утром, но дома не застал.
Он поднял всех на ноги.
В одиннадцатом часу в лазарет к Риэ забежал Рамбер и сообщил, что видел издали Грана, но тот прошел мимо с убитым видом.