И тут Рамбер потерял его след.
Доктор и Тарру сели в машину и отправились на розыски.
Уже в полдень, в морозный час, Риэ, выходя из машины, издали заметил Грана, почти вжавшегося в витрину магазина, где были выставлены топорно вырезанные из дерева игрушки.
По лицу старика чиновника беспрерывно катились слезы. И при виде этих льющихся слез у Риэ сжалось сердце – он догадался об их причине, и к горлу его тоже подступили рыдания.
И он тоже вспомнил помолвку Грана перед такой же вот убранной к празднику витриной, Жанну, которая, запрокинув головку, сказала, что она счастлива.
Он не сомневался, что из глубин далеких лет сюда, в цитадель их общего безумия, до Грана долетел свежий Жаннин голосок.
Риэ знал, о чем думает сейчас этот плачущий старик, и он тоже подумал, что наш мир без любви – это мертвый мир и неизбежно наступает час, когда, устав от тюрем, работы и мужества, жаждешь вызвать в памяти родное лицо, хочешь, чтобы сердце умилялось от нежности.
Но Гран заметил его отражение в стекле.
Не вытирая слез, он обернулся, оперся спиной о витрину, глядя на приближавшегося к нему Риэ.
– Ох, доктор, доктор! – твердил он.
Риэ не мог вымолвить ни слова и, желая приободрить старика, ласково кивнул ему головой.
Это отчаяние было и его отчаянием, душу ему выворачивал неудержимый гнев, который охватывает человека при виде боли, общей для всех людей.
– Да, Гран, – произнес он.
– Мне хотелось бы успеть написать ей письмо.
Чтобы она знала… чтобы была счастлива, не испытывая угрызений совести…
Риэ даже с какой-то яростью оторвал Грана от витрины.
А тот покорно позволял себя тащить и все бормотал какие-то фразы без начала и конца.
– Слишком уж это затянулось.
Не хочется больше сопротивляться, будь что будет!
Ох, доктор! Это только вид у меня спокойный.
Но мне вечно приходилось делать над собой невероятные усилия, лишь бы удержаться на грани нормального.
Но теперь чаша переполнилась.
Он остановился, трясясь всем телом, и глядел на Риэ безумным взглядом.
Риэ взял его за руку. Она горела.
– Пойдем-ка домой.
Гран вырвался, бросился бежать, но уже через несколько шагов остановился, раскинул руки крестом и зашатался взад и вперед.
Потом, сделав полный круг, упал на скованный льдом тротуар, а по грязному лицу его все еще ползли слезы.
Прохожие издали поглядывали на них, круто останавливались, не решаясь подойти ближе.
Пришлось Риэ донести Грана до машины на руках.
Когда Грана уложили в постель, он начал задыхаться: очевидно, были задеты легкие.
Риэ задумался.
Родных у Грана нет.
Зачем перевозить его в лазарет? Пусть лежит себе здесь, а Тарру будет за ним присматривать…
Голова Грана глубоко ушла в подушки, кожа на лице приняла зеленоватый оттенок, взор потух.
Не отрываясь, он глядел на чахлое пламя, которое Тарру разжег в печурке, кинув туда старый ящик.
«Плохо дело», – твердил он.
И из глубин его охваченных огнем легких вместе с каждым произнесенным словом вылетал какой-то странный хрип.
Риэ велел ему замолчать и сказал, что зайдет попозже.
Странная улыбка морщила губы больного, и одновременно лицо его выразило нежность. Он с трудом подмигнул врачу:
«Если я выкарабкаюсь, шапки долой, доктор!»
Но тут же впал в состояние прострации.
Через несколько часов Риэ и Тарру снова отправились к Грану, он полусидел в постели, и врач испугался, увидев, как за этот недолгий срок преуспела болезнь.
Но сознание, казалось, вернулось, и сразу же Гран каким-то неестественно глухим голосом попросил дать ему рукопись, лежавшую в ящике.
Тарру подал ему листки, и Гран, не глядя, прижал их к груди, потом протянул доктору, показав жестом, что просит его почитать вслух.
Рукопись была коротенькая, всего страниц пятьдесят.
Доктор полистал ее и увидел, что каждый листок исписан одной и той же фразой, бесконечными ее вариантами, переделанными и так и эдак, то подлиннее и покрасивее, то покороче и побледнее.
Сплошные месяц май, амазонка и аллеи Булонского леса, чуть измененные, чуть перевернутые.
Тут же находились пояснения, подчас невыносимо длинные, а также различные варианты.
Но в самом низу последней страницы было прилежно выведено всего несколько слов, видимо недавно, так как чернила были еще совсем свежие:
«Дорогая моя Жанна, сегодня Рождество…» А выше – написанная каллиграфическим почерком последняя версия фразы.