Разбитому бессонницей доктору чудилось, будто где-то там, за рубежами тишины, слышится негромкий, ритмичный посвист, преследовавший его с первых дней эпидемии.
Жестом он показал матери, чтобы она пошла легла.
Она отрицательно покачала головой, глаза ее блеснули, потом она нагнулась над спицами, внимательно разглядывая чуть не соскользнувшую петлю.
Риэ поднялся, напоил больного и снова сел на место.
Мимо окон, воспользовавшись затишьем, быстро шагали прохожие. Шаги становились все реже, удалялись.
Впервые за долгое время доктор понял, что сегодняшняя ночь, тишину которой то и дело нарушали шаги запоздалых пешеходов и не рвали на части пронзительные гудки машин «скорой помощи», была похожа на те, прежние ночи. За окном была ночь, стряхнувшая с себя чуму.
И казалось, будто болезнь, изгнанная холодами, ярким светом, толпами людей, выскользнула из темных недр города, пригрелась в их теплой спальне и здесь вступила в последнее свое единоборство с вяло распростертым телом Тарру.
Небеса над городом уже не бороздил бич Божий.
Но он тихонько посвистывал здесь, в тяжелом воздухе спальни. Его-то и слышал Риэ, слышал в течение всех этих бессонных часов.
И приходилось ждать, когда он и тут смолкнет, когда и тут чума признает свое окончательное поражение.
Перед рассветом Риэ нагнулся к матери:
– Пойди непременно ляг, иначе ты не сможешь меня сменить в восемь часов.
Только не забудь сделать полоскание.
Мадам Риэ поднялась с кресла, сложила свое вязанье и подошла к постели Тарру, уже давно не открывавшего глаз.
Над его крутым лбом закурчавились от пота волосы.
Она вздохнула, и больной открыл глаза.
Тарру увидел склоненное над собою кроткое лицо, и сквозь набегающие волны лихорадки снова упрямо пробилась улыбка.
Но веки тут же сомкнулись.
Оставшись один, Риэ перебрался в кресло, где раньше сидела его мать.
Улица безмолвствовала, уже ничто не нарушало тишины.
Предрассветный холод давал себя знать даже в комнате.
Доктор задремал, но грохот первой утренней повозки разбудил его.
Он вздрогнул и, посмотрев на Тарру, понял, что действительно забылся сном и что больной тоже заснул.
Вдалеке затихал грохот деревянных колес, окованных железом, цоканье лошадиных копыт.
За окном еще было темно.
Когда доктор подошел к постели, Тарру поднял на него пустые, ничего не выражающие глаза, как будто он находился еще по ту сторону сна.
– Поспали? – спросил Риэ.
– Да.
– Дышать легче?
– Немножко.
А имеет это какое-нибудь значение?
Риэ ответил не сразу, потом проговорил:
– Нет, Тарру, не имеет.
Вы, как и я, знаете, что это просто обычная утренняя ремиссия.
Тарру одобрительно кивнул головой. – Спасибо, – сказал он. – Отвечайте, пожалуйста, и впредь так же точно.
Доктор присел в изножье постели.
Боком он чувствовал длинные неподвижные ноги Тарру, ноги уже неживого человека.
Тарру задышал громче.
– Температура снова поднимется, да, Риэ? – спросил он прерывающимся от одышки голосом.
– Да, но в полдень, и тогда будет ясно.
Тарру закрыл глаза, будто собирая все свои силы.
В чертах лица сквозила усталость.
Он ждал нового приступа лихорадки, которая уже шевелилась где-то в глубинах его тела.
Потом веки приподнялись, открыв помутневший зрачок.
Только когда он заметил склонившегося над постелью Риэ, взор его посветлел.
– Попейте, – сказал Риэ.
Тарру напился и устало уронил голову на подушку.
– Оказывается, это долго, – проговорил он.
Риэ взял его за руку, но Тарру отвел взгляд и, казалось, не почувствовал прикосновения.
И внезапно, на глазах Риэ, лихорадка, словно прорвав какую-то внутреннюю плотину, хлынула наружу и добралась до лба.