Теперь их от всадника отделяло лишь шагов пятьдесят.
Марианна взглянула еще раз, и отчаяние сжало ее сердце. Она повернулась и почти побежала назад, но тут же до нее донеслись голоса обеих ее сестер, к которым присоединился третий, почти столь же знакомый, как голос Уиллоби: они все просили ее остановиться. Она подчинилась, с удивлением обернулась и увидела перед собой Эдварда Феррарса.
Только ему во всем мире могла она простить, что он оказался не Уиллоби, только ему могла она приветственно улыбнуться. И она улыбнулась, почти сквозь слезы, на миг при виде счастья сестры забыв о собственном горьком разочаровании.
Эдвард спешился, отдал поводья слуге и пошел с ними в Бартон, куда и направлялся, предполагая погостить у них.
Все трое поздоровались с ним очень сердечно, но особенно Марианна, которой, казалось, его появление было приятней, чем самой Элинор.
Собственно говоря, во встрече Эдварда с ее сестрой Марианна вновь почувствовала ту же необъяснимую холодность, которую в Норленде так часто подмечала в поведении их обоих.
Особенно ее поразил Эдвард, который и выглядел и выражался совсем не так, как положено влюбленным в подобных случаях.
Он казался смущенным, словно бы вовсе им не обрадовался, на лице его не отразилось ни восторга, ни даже просто удовольствия, сам он почти ничего не говорил и лишь отвечал на вопросы и не подарил Элинор ни единого знака особого внимания.
Марианна смотрела, слушала, и ее изумление все возрастало.
Эдвард начал даже внушать ей что-то похожее на неприязнь, а потому, как, впрочем, было бы неизбежно в любом случае, ее мысли вновь обратились к Уиллоби, чьи манеры являли столь разительный контраст с манерами ее предполагаемого зятя.
После краткого молчания, сменившего первые возгласы и приветствия, Марианна осведомилась у Эдварда, приехал ли он прямо из Лондона.
Нет, он уже полмесяца, как в Девоншире.
— Полмесяца! — повторила она, пораженная тем, что он уже столько времени находился неподалеку от Элинор и не выбрал времени повидаться с ней раньше.
Он с некоторым смущением добавил, что гостил у знакомых в окрестностях Плимута.
— А давно ли вы были в Сассексе? — спросила Элинор.
— Около месяца тому назад я заезжал в Норленд.
— И как выглядит милый, милый Норленд? — вскричала Марианна.
— Милый, милый Норленд, — сказала Элинор, — вероятно, выглядит так, как всегда выглядел в эту пору года.
Леса и дорожки густо усыпаны опавшими листьями.
— Ах! — воскликнула Марианна, — с каким восторгом, бывало, я наблюдала, как они облетают!
Как я наслаждалась, когда ветер закручивал их вихрями вокруг меня во время прогулок!
Какие чувства пробуждали и они, и осень, и самый воздух!
А теперь там некому любоваться ими.
В них видят только ненужный сор, торопятся вымести их, спрятать подалее от всех взоров!
— Но ведь не все, — заметила Элинор, — разделяют твою страсть к сухим листьям.
— Да, мои чувства редко разделяются, их редко понимают.
Но иногда... — Тут она погрузилась в задумчивость, но вскоре очнулась и продолжала: — Взгляните, Эдвард, — начала она, указывая на вид перед ними, — вот Бартонская долина.
Взгляните и останьтесь невозмутимы, если сумеете!
Взгляните на холмы.
Доводилось вам видеть что-нибудь равное им?
Слева среди этих рощ и посадок лежит Бартон-парк.
Отсюда виден один его флигель.
А там под сенью вот того самого дальнего и самого величественного из холмов прячется наш коттедж.
— Места здесь очень красивые, — ответил он, — но зимой дороги, вероятно, утопают в грязи.
— Как можете вы вспоминать о грязи, видя перед собой такое великолепие!
— Потому лишь, — ответил он с улыбкой, — что вижу перед собой и весьма грязный проселок.
— Не понимаю! — сказала Марианна как бы про себя.
— А как вы находите своих новых знакомых?
Мидлтоны — приятные люди?
— Ах нет! — ответила Марианна. — Мы не могли бы оказаться в худшем положении!
— Марианна! — с упреком воскликнула ее сестра. — Как ты можешь?
Это очень достойные люди, мистер Феррарс, и окружают нас самым дружеским вниманием.
Неужели ты забыла, Марианна, сколько приятных дней мы провели благодаря им?
— Нет, не забыла, — негромко ответила Марианна, — как и все мучительные минуты.
Элинор пропустила ее слова мимо ушей и постаралась занять гостя разговором об их новом жилище, о его расположении и прочем, иногда добиваясь от него вежливых вопросов и замечаний.
Его холодность и сдержанность больно ее задевали, пробуждали в ней досаду и даже раздражение. Но, решив исходить только из прошлого, а не из настоящего, она ничем не выдала того, что чувствовала, и держалась с ним так, как, по ее мнению, требовало свойство между ними.
Глава 17
Миссис Дэшвуд удивилась лишь на мгновение: она считала, что ничего естественнее его приезда в Бартон быть не могло, и не скупилась на самые радостные восклицания и приветствия.
Никакая застенчивость, холодность и сдержанность не устояла бы против столь ласкового приема (а они изменили ему еще прежде, чем он переступил порог коттеджа), радушие же миссис Дэшвуд и вовсе заставило их бесследно исчезнуть.
Да и не мог человек, влюбленный в одну из ее дочерей, не перенести часть своего чувства на нее самое, и Элинор с облегчением заметила, что он опять стал похож на себя.