Словно привязанность к ним всем вновь воскресла в его сердце, и интерес к их благополучию казался неподдельным.
Однако какая-то унылость не оставляла его: он расхваливал коттедж, восхищался видами из окон, был внимателен и любезен, но унылость не проходила.
Они это заметили, и миссис Дэшвуд, приписав ее новым стеснительным требованиям его матери, села за стол, полная негодования против всех себялюбивых и черствых родителей.
— Каковы, Эдвард, теперь планы миссис Феррарс на ваш счет? — осведомилась она, когда после обеда они расположились у топящегося камина. — От вас по-прежнему ждут, что вы вопреки своим желаниям станете великим оратором?
— Нет.
Надеюсь, матушка убедилась, что таланта к деятельности на общественном поприще у меня не больше, чем склонностей к ней.
— Но как же вы добьетесь славы? Ведь на меньшем ваши близкие не помирятся, а без усердия, без готовности не останавливаться ни перед какими расходами, без стремления очаровывать незнакомых людей, без профессии и без уверенности в себе обрести ее вам будет нелегко!
— Я не стану и пытаться.
У меня нет никакого желания обретать известность и есть все основания надеяться, что мне она не угрожает.
Благодарение небу, насильственно одарить меня талантами и красноречием не по силам никому!
— Да, я знаю, что вы лишены честолюбия.
И очень умеренны в своих помыслах.
— Не более и не менее, чем все люди, я полагаю.
Как всякий человек, я хочу быть счастлив, но, как всякий человек, быть им могу только на свой лад.
Величие меня счастливым не сделает.
— О, еще бы! — воскликнула Марианна.
— Неужели счастье может зависеть от богатства и величия!
— От величия, может быть, и нет, — заметила Элинор, — но богатство очень способно ему содействовать.
— Постыдись, Элинор! — сказала Марианна с упреком. — Деньги способны дать счастье, только если человек ничего другого не ищет.
Во всех же иных случаях тем, кто располагает скромным достатком, никакой радости они принести не могут!
— Пожалуй, — с улыбкой ответила Элинор, — мы с тобой пришли к полному согласию. Разница между твоим «скромным достатком» и моим «богатством» вряд ли так уж велика; без них же при нынешнем положении вещей, как, я думаю, мы обе отрицать не станем, постоянная нужда в том или ином будет неизбежно омрачать жизнь.
Просто твои представления выше моих.
Ну, признайся, что, по-твоему, составляет скромный достаток?
— Тысяча восемьсот, две тысячи фунтов в год, не более!
Элинор засмеялась. — Две тысячи фунтов в год! Я же одну тысячу называю богатством.
Так я и предполагала.
— И все-таки две тысячи в год — доход очень скромный, — сказала Марианна.
— Обойтись меньшим никакая семья не может.
Я убеждена, что мои требования очень умеренны.
Содержать приличное число прислуги, экипаж или два и охотничьих лошадей на меньшую сумму просто невозможно.
Элинор вновь улыбнулась тому, с какой точностью ее сестра подсчитала их будущие расходы по содержанию Комбе-Магна.
— Охотничьи лошади! — повторил Эдвард. — Но зачем они?
Далеко ведь не все охотятся.
Порозовев, Марианна ответила:
— Но очень многие!
— Вот было бы хорошо, — воскликнула Маргарет, пораженная новой мыслью, — если б кто-нибудь подарил каждой из нас по огромному богатству!
— Ах, если бы! — вскричала Марианна, и ее глаза радостно заблестели, а щеки покрылись нежным румянцем от предвкушения воображаемого счастья.
— В таком желании мы все, разумеется, единодушны, — заметила Элинор. — Несмотря на то, что богатство значит так мало!
— Как я была бы счастлива! — восклицала Маргарет.
— Но как бы я его тратила, хотелось бы мне знать?
Судя по лицу Марианны, она такого недоумения не испытывала.
— И я не знала бы, как распорядиться большим богатством, — сказала миссис Дэшвуд. — Ну, конечно, если бы все мои девочки были тоже богаты и в моей помощи не нуждались!
— Вы занялись бы перестройкой дома, — заметила Элинор, — и ваше недоумение скоро рассеялось бы.
— Какие бы великолепные заказы посылались отсюда в Лондон, — сказал Эдвард, — если бы случилось что-нибудь подобное!
Какой счастливый день для продавцов нот, книгопродавцев и типографий!
Вы, мисс Дэшвуд, распорядились бы, чтобы вам присылали все новые гравюры, ну, а что до Марианны, я знаю величие ее души — во всем Лондоне не наберется нот, чтобы она пресытилась.
А книги! Томсон, Каупер, Скотт — она покупала бы их без устали, скупила бы все экземпляры, лишь бы они не попали в недостойные руки! И не пропустила бы ни единого тома, который мог бы научить ее, как восхищаться старым корявым дубом.
Не правда ли, Марианна?
Простите, что я позволил себе немного подразнить вас, но мне хотелось показать вам, что я не забыл наши былые споры.
— Я люблю напоминания о прошлом, Эдвард, люблю и грустные, не только веселые, и вы, заговаривая о прошлом, можете не опасаться меня обидеть.