— И как знать, — добавила она, — не кончится ли вечер танцами.
А уж это должно вас соблазнить, мисс Марианна.
— Танцы! — вскричала Марианна.
— Ни в коем случае!
Кто же будет танцевать?
— Как кто? Вы сами, и Уиттекеры, и Кэри... Да неужто вы думали, что никто не станет танцевать, потому что кое-кто, кого мы называть не будем, взял да уехал!
— Я от всего сердца жалею, что Уиллоби не может к нам присоединиться! — вскричал сэр Джон.
Эта игривость и пунцовый румянец Марианны возбудили у Эдварда неожиданное подозрение.
— Кто такой Уиллоби? — тихо осведомился он у мисс Дэшвуд, рядом с которой сидел.
Она ответила очень коротко.
Но лицо Марианны сказало ему гораздо больше.
Он увидел достаточно, чтобы не только понять тонкие намеки визитеров, но и новые особенности в поведении Марианны, которые ранее ставили его в тупик. И когда сэр Джон с миссис Дженнингс отправились восвояси, он тут же подошел к Марианне и сказал вполголоса:
— Я кое о чем догадался.
Сказать вам, о чем?
— Не понимаю.
— Так сказать?
— Разумеется.
— Ну, хорошо: по-моему, мистер Уиллоби любит охотиться.
Марианна удивилась и смутилась, однако его шутливое лукавство вызвало у нее улыбку, и, помолчав, она сказала:
— Ах, Эдвард!
Как вы можете!.. Но надеюсь, придет время... Я уверена, он вам понравится!
— Я в этом не сомневаюсь, — ответил он, несколько растерявшись из-за того, с каким жаром это было сказано; ведь он ни в коем случае не позволил бы себе вернуться к намекам недавних гостей, если бы не счел их привычной шуткой среди их знакомых, для которой она и мистер Уиллоби, если и подали повод, то самый незначительный.
Глава 19
Эдвард прогостил в Коттедже неделю. Миссис Дэшвуд радушно настаивала, чтобы он остался подольше. Но его цель словно заключалась в том, чтобы терзать себя: он, казалось, был преисполнен решимости уехать именно тогда, когда общество друзей доставляло ему наибольшее удовольствие.
Последние два-три дня его настроение, хотя и оставалось неровным, заметно посветлело, дом и окрестности все больше ему нравились, о расставании он говорил со вздохом, упомянул, что совершенно свободен и даже не знает, куда отправится от них, и тем не менее уехать ему необходимо.
Редкая неделя проходила так быстро — просто не верится, что она уже промелькнула.
Он повторял это снова и снова. Говорил он и многое другое, что приоткрывало его чувства и опровергало поступки.
В Норленде ему тоскливо, Лондона он не переносит, но либо в Норленд, либо в Лондон уехать он должен.
Их доброту он ценит превыше всего, быть с ними — величайшее счастье.
И тем не менее в конце недели он должен расстаться с ними вопреки их настояниям, вопреки собственному желанию и вполне распоряжаясь своим временем.
Элинор относила все несообразности такого поведения на счет его матери, характер которой, к счастью, был известен ей столь мало, что она всегда могла найти в нем извинения для странностей сына.
Но несмотря на разочарование, досаду, а порой и раздражение, которые вызывались подобным его обхождением с ней, она очень охотно находила для него разумные извинения и великодушные оправдания, каких ее мать лишь с большим трудом добилась у нее для Уиллоби.
Унылость Эдварда, его замкнутость и непоследовательность приписывались зависимому его положению и тому, что ему лучше знать наклонности и намерения миссис Феррарс.
Краткость его визита, упорное желание уехать в назначенный срок объяснялись тем же бесправием, той же необходимостью подчиняться капризам матери.
Причина заключалась в извечном столкновении долга с собственной волей, родителей с детьми.
Элинор дорого дала бы, чтобы узнать, когда все эти затруднения уладятся, когда возражениям придет конец — когда миссис Феррарс преобразится, а ее сын получит свободу быть счастливым.
Но, понимая тщету таких надежд, она была вынуждена искать отраду в укреплении своей уверенности в чувствах Эдварда, в воспоминаниях о каждом знаке нежности во взгляде или в словах, которые она замечала, пока он оставался в Бартоне, а главное — в лестном доказательстве их, которое он постоянно носил на пальце.
— Мне кажется, Эдвард, — заметила миссис Дэшвуд за завтраком в день его отъезда, — вы были бы счастливы, если бы избрали профессию, которая занимала бы ваше время, придавала интерес вашей жизни, вашим планам на будущее.
Правда, это нанесло бы некоторый ущерб вашим друзьям, так как у вас осталось бы для них меньше досуга.
Однако, — добавила она с улыбкой, — вы получили бы от этого одну значительную выгоду: во всяком случае, вы бы знали, куда отправитесь, расставаясь с ними.
— Поверьте, — ответил он, — я и сам давно держусь того же мнения.
Для меня было и, возможно, всегда будет тяжким несчастием, что мне нечем занять себя, что я не смог посвятить себя профессии, которая дала бы мне независимость.
Но, к несчастью, моя щепетильность и щепетильность моих близких превратила меня в то, что я есть, — в никчемного бездельника.
Мы так и не пришли к согласию, какую мне выбрать профессию.
Я предпочитал и предпочитаю церковь.
Однако моей семье это поприще кажется недостаточно блестящим.
Они настаивали на военной карьере.
Но это слишком уж блестяще для меня.
Юриспруденция признавалась достаточно благородным занятием — многие молодые люди, подвизающиеся в Темпле, приняты в свете и разъезжают по Лондону в щегольских колясках.
Только правоведение никогда меня не влекло, даже самые практические его формы, которые мои близкие одобрили бы.