Родство между ними лишь подливало масла в огонь, и миссис Дженнингс, стараясь ее успокоить, выбрала, к несчастью, не самое лучшее утешение, посоветовав дочери не обращать внимания на их скромное положение: кровные узы это кровные узы, и уж тут ничего не поделаешь!
Воспрепятствовать их приезду, однако, было теперь невозможно, и леди Мидлтон, как истинно светская дама, философски смирилась с неизбежным и лишь кротко пеняла мужу не чаще пяти-шести раз на дню.
Барышни прибыли. И выглядели они отнюдь не чуждыми светскому тону.
Платья их были очень модными, манеры очень учтивыми: они пришли в восторг от дома, восхищались мебелью и так нежно любили детей, что и часа не прошло, как леди Мидлтон составила о них самое лучшее мнение.
Она объявила, что они весьма приятные девицы, а это в устах ее милости было равно самому горячему одобрению.
От такой похвалы сэр Джон проникся еще большим уважением к своему умению судить о людях и тут же отправился в Коттедж объявить мисс Дэшвуд и ее сестрам о прибытии мисс Стил с сестрой и заверить их, что это милейшие в мире барышни.
Однако такая рекомендация мало о чем говорила. Элинор прекрасно знала, что любой уголок Англии изобилует милейшими в мире барышнями, удивительно различными и лицом, и характером, и умом.
Сэр Джон требовал, чтобы они немедленно всей семьей посетили Бартон-парк и познакомились с его гостьями.
Великодушный добряк!
Ему в тягость было только самому пользоваться обществом даже самых дальних родственников.
— Так идемте же! — говорил он. — Прошу вас, идемте, вы должны пойти, право же должны! Вы и вообразить не можете, как они вам поправятся!
Люси убийственная красотка, и такая веселая, такая приятная!
Дети все уже от нее ни на шаг не отходят, словно знакомы с ней всю жизнь.
И обе они сгорают от нетерпения увидеть вас, потому что слышали в Эксетере, что вы бесподобнейшие красавицы, а я их заверил, что так оно и есть, но только вы еще красивее.
Вы придете от них в восторг, право слово.
Они привезли целую карету подарков для детей.
Как у вас хватает совести не пойти?
Ведь они с вами почти в родстве. Вы же родня мне, а они — моей жене, значит, между собой вы тоже родня.
Но все уговоры сэра Джона остались тщетными.
Он сумел лишь добиться обещания, что они на днях побывают в Бартон-парке, и, изумленный таким равнодушием, пошел домой, чтобы вновь расписать их барышням Стил, как только что расписывал им барышень Стил.
Когда, исполняя данное слово, они отправились в Бартон-парк и знакомство состоялось, ничего восхитительного в наружности старшей мисс Стил, девицы лет под тридцать с невзрачным простоватым лицом, они не нашли, но совсем отказать в красоте младшей сестре, которой было не более двадцати двух — двадцати трех лет, они не могли. Черты ее лица были миловидными, взгляд живым и быстрым, а ловкость манер, хотя и не заменяла истинного благородства и изящества, все же придавала ей вид определенного достоинства. Держались обе с неописуемой любезностью, и Элинор, наблюдая, как усердно и умело стараются они завоевать расположение леди Мидлтон, должна была признать за ними немалую толику житейской мудрости.
Перед ее детьми они млели от восторга, рассыпались в похвалах их ангельской красоте, старались развлекать их, исполняли все их прихоти, а в минуты, свободные от этих важных, возложенных на них вежливостью забот, приходили в экстаз по поводу того, что делала ее милость, если ее милость в эти минуты что-то делала, или же снимали выкройку с нового модного платья, в котором она накануне повергла их в неистовый восторг.
К счастью для тех, кто заискивает в других, потакая таким пристрастиям и слабостям, любящая маменька, превосходящая в жадности, когда речь идет о похвалах ее детям, все живые существа, превосходит их и доверчивостью. Требования ее непомерны, зато она охотно проглатывает любую самую грубую лесть, и леди Мидлтон без малейшего удивления или сомнения наблюдала нежнейшую любовь, которую обе мисс Стил изливали на ее детей, и их поистине святое терпение.
С материнской гордостью она взирала на дерзкие выходки и проказы, покорно сносившиеся ее родственницами.
Она смотрела, как развязываются их шарфы, как растрепываются их локоны, как обыскиваются их рабочие шкатулки и похищаются их ножички и ножницы, пребывая в твердой уверенности, что обе получают от этого такую же радость.
Удивило ее лишь равнодушие, с каким Элинор и Марианна не пожелали принять в происходящем никакого участия.
— Джон нынче неистощим на выдумки! — заметила она, когда находчивый малютка вытащил у мисс Стил носовой платок и выбросил его в окно.
А когда несколько минут спустя второй ее сынок принялся изо всей мочи щипать пальцы той же барышни, она сказала только:
— Как Уильям всегда мило играет!
— А какая прелесть моя Аннамария, — добавила она, нежно лаская трехлетнюю девочку, которая вот уже целых две минуты как перестала бегать и кричать.
— Такая всегда послушная и тихая. Настоящая мышка!
К несчастью, наклонившись, ее милость булавкой, закалывавшей чепчик, слегка царапнула шейку девочки, и этот образец послушания и кротости разразился такими оглушительными воплями, что никакое самое голосистое существо не смогло бы превзойти их пронзительностью.
Материнское отчаяние не знало пределов, однако тревога обеих мисс Стил мало чем ему уступала, и они втроем наперебой делали все, что в подобном ужасном случае могло, как подсказывала им любовь, утишить муки маленькой страдалицы.
Ее водворили в материнские объятия, осыпали поцелуями, одна мисс Стил коленопреклоненно промывала ее рану лавандовой водой, а другая набивала вопящий ротик засахаренными сливами.
Получая такие награды за слезы, мудрая девочка и не думала униматься.
Она продолжала вопить и рыдать, брыкала братцев при малейшей попытке прикоснуться к ней, и все их объединенные усилия оставались втуне, пока леди Мидлтон, к счастью, не вспомнила, что на прошлой неделе при таких же трагических обстоятельствах ушибленный висок удалось излечить при помощи абрикосового мармелада, и не предложила применить то же целительное средство и к гадкой царапине. Легкое затишье в воплях маленькой барышни позволило надеяться, что оно отвергнуто не будет, и она отправилась в материнских объятиях на его поиски. Оба мальчугана последовали за ней, как ни заклинала их мать не покидать гостиной, и четыре девицы остались одни среди тишины, воцарившейся в комнате впервые за много часов.
— Бедненькая крошка! — тут же воскликнула мисс Стил.
— Ведь это ужас как опасно!
— Не понимаю, почему! — возразила Марианна. — Пустячная царапинка...
Но тревогу всегда преувеличивают, если для нее нет настоящих причин.
— Что за очаровательная дама леди Мидлтон! — сказала Люси Стил.
Марианна промолчала. Она не умела говорить неискренне даже в светской беседе, а потому обязанность лгать, когда того требовала вежливость, всегда падала на Элинор.
Выполнила она ее и теперь, отозвавшись о леди Мидлтон с восторженностью, какой не испытывала — правда, менее горячо, чем мисс Люси.
— И сэр Джон тоже! — вскричала старшая сестра. — Ах, какой бесподобный мужчина!
И вновь мисс Дэшвуд отдала должное ему без особого восхищения, сказав просто, что он очень добр и любезен.
— А детки у них, ну, чистые ангельчики.
Прелестней малюток я не видывала. Признаюсь, я совсем без ума от них. Но, правду сказать, мне милей деток в жизни ничего нет!
— Об этом нетрудно догадаться, — с улыбкой сказала Элинор, — если судить по тому, чему я сейчас была свидетельницей.
— По-моему, — заметила Люси, — вы полагаете, что маленьких Мидлтонов слишком уж балуют. Ну, может быть, им и позволяют чуть-чуть лишнее, но столь нежной матери, как леди Мидлтон, это так простительно! И мне всегда нравится, если дети веселы и шаловливы. Не терплю чинных тихонь!
— Должна признаться, — сказала Элинор, — что в Бартон-парке мысль о тихих чинных детях мне особого отвращения не внушает.