То, что произошло (я не осмеливаюсь назвать это воспоминанием), больше всего походило на галлюцинацию.
Не буду пытаться объяснить или интерпретировать этот случай, просто опишу его.
В кабинет Штрауса я вошел в состоянии легкого раздражения, но он притворился, что не заметил этого.
Я сразу улегся на кушетку, а он, как водится в таких случаях, уселся на стул сбоку от меня и чуть-чуть сзади, как раз вне пределов видимости. Сел и стал ждать, когда же я начну лить на него скопившиеся в моем мозгу нечистоты.
Я украдкой посмотрел на Штрауса.
Он выглядел постаревшим, каким-то потасканным и напомнил мне Матта, ждущего посетителей.
Я сказал об этом Штраусу. Он кивнул и продолжал ждать.
Тогда я спросил: — А вы тоже ждете клиентов?
Вам следовало бы сконструировать кушетку в форме парикмахерского кресла.
Когда речь зайдет о свободных ассоциациях, вам надо будет только откинуть кресло с пациентом назад, как парикмахеру, когда он собирается намылить жертву. Проходит пятьдесят минут, кресло возвращается в исходное положение, и вы вручаете бедняге зеркало, чтобы он мог как следует рассмотреть свое свежевыбритое «я».
Штраус молчал, и хотя мне было стыдно за свое словоблудие, я уже не мог остановиться:
— Потом пациент перед каждым сеансом будет говорить:
«Снимите немного с верхушки волнения, пожалуйста» или
«Не стригите мой эгоизм слишком коротко». Он может попросить даже яич… я имел в виду я-шампунь.
Ага!
Заметили оговорку, доктор?
Я сказал, что нужен яичный шампунь вместо я-шампуня.
Яйцо… Я. Близко, вам не кажется?
Не означает ли это, что мне хочется отмыться от грехов?
Возродиться? Что это?
Баптистский символизм?
Или все же мы стрижем слишком коротко?
Я ждал его реакции, но он только поерзал в кресле.
— Вы не уснули? — спросил я.
— Я внимательно слушаю, Чарли.
— Только слушаете?
Вам случалось когда-нибудь выходить из себя?
— А тебе этого очень хочется?
Я вздохнул.
— Непоколебимый Штраус… Вот что я вам скажу: мне надоело таскаться сюда.
Какой смысл в терапии?
Вам не хуже меня известно, что будет дальше.
— Мне почему-то не кажется, что наши сеансы тебе надоели, — сказал Штраус.
— Но это же глупо!
Пустая трата времени, и моего, и вашего!
Я лежал в полутемной комнате и разглядывал квадратики, которыми был выложен потолок — звуконепроницаемые панели, тысячами дырочек впитывающие каждое слово.
Звук, похороненный заживо…
В голове вдруг образовалась пустота.
Мозг опустел, и это было необычно, потому что во время таких сеансов мне всегда находилось что сказать.
Сны… воспоминания… проблемы… ассоциации… А сегодня — только дыхание Непоколебимого Штрауса позади меня.
— Я очень странно себя чувствую, — сказал я.
— Расскажешь мне?
О, как он блестящ, как искусен!
Какого черта я приперся сюда? Чтобы мои ассоциации поглощались маленькими дырочками в потолке и огромными дырами в моем терапевте?
— Не уверен, хочется ли мне говорить об этом… Непонятно почему, но сегодня я чувствую враждебность к вам… — И тут я выдал Штраусу все, что я о нем думаю.
Даже не видя Штрауса, я догадывался, как он задумчиво кивает головой.
— …Это трудно объяснить, — продолжал я, — такое у меня бывало всего один или два раза, перед тем как я терял сознание.
Головокружение… Все чувства обострены до предела… Конечности немеют…
— Продолжай!
— Теперь его голос был резким и взволнованным.