Утром я проснулся и долго лежал в постели с открытыми глазами.
В стене, отгородившей мой мозг от остального мира, появилась огромная дыра, и я вышел сквозь нее.
…Это было давно, очень давно, когда я только начинал работать у Доннера.
Я вижу улицу, на которой стоит пекарня.
Сначала все как в тумане. Потом начинают проявляться отдельные детали, они кажутся настолько реальными, что я как будто и в самом деле стою там…
Тщедушный старик с детской коляской, переделанной в тележку с угольной жаровней, запах жареных орешков, снег на тротуаре.
Долговязый молодой человек с широко раскрытыми глазами и выражением испуга на лице уставился на вывеску.
Что там написано?
Теперь-то я знаю: «ПЕКАРНЯ ДОННЕРА», но, заглядывая в глубины памяти, я не могу прочитать вывеску его глазами.
Он не умеет читать.
Этот парень с испуганным лицом — я, Чарли Гордон.
Слепящие неоновые огни.
Рождественские елки и прохожие.
Люди в пальто с поднятыми воротниками. Их шеи укутаны теплыми шарфами.
А у него нет перчаток.
Его руки замерзли, и он опускает на землю тяжелые коричневые бумажные мешки.
Он остановился, чтобы получше рассмотреть маленькие заводные игрушки на лотке уличного торговца — переваливающегося с ноги на ногу медвежонка, подпрыгивающую собачку, тюленя с крутящимся на носу мячом.
Топает, прыгает, крутится… Если бы эти игрушки были его, он стал бы счастливейшим человеком в мире.
Он хочет попросить краснолицего торговца, чьи пальцы торчат из рваных дешевых перчаток, минутку, всего одну минутку подержать медвежонка, но ему страшно.
Он поднимает свой груз и взваливает его себе на плечо.
Пусть он худ, но годы тяжелой работы закалили его.
— Чарли!
Чарли! Наш Чарли!..
Вокруг собрались дети, они весело смеются и дразнят его — собачки, тявкающие под ногами.
Чарли улыбается им.
Ему хочется положить пакеты на тротуар и поиграть с ними, но пока он раздумывает, что-то ударяет его в спину. Это ребята постарше швыряют в него куски льда.
В подворотне, недалеко от пекарни, расположилась компания парней.
— Смотри-ка, Чарли!
— Эй, Чарли!
Что это там у тебя?
— Чарли, кинем кости?
— Двигай сюда, повеселимся!
Но в подворотне есть что-то пугающее — темнота, смех… По коже бегут мурашки.
Он пробует понять, что же страшит его, но вспоминает только грязь и помои на одежде, дядю Германа, выскочившего на улицу с молотком в руке, когда он пришел домой весь заляпанный дерьмом… Чарли подальше обходит гогочущих парней, роняет мешок, поднимает его и что есть духу бежит к пекарне.
— Где тебя носило, Чарли? — орет Джимпи из глубины дома.
Чарли протискивается сквозь вращающиеся двери и сваливает кипу пакетов на один из желобов, спускающихся в подвал.
Он прислоняется спиной к стене и засовывает руки в карманы.
Ему нравится здесь. Полы белые от муки, белее закопченных стен и потолка.
Толстые подошвы его ботинок покрыты белым налетом, мука забилась в швы и дырочки для шнурков, она у него под ногтями и в трещинах на коже мозолистых рук.
Присев на корточки, он расслабляется, бейсбольная шапочка с большой буквой Д сползает ему на глаза.
Он любит запах муки, сладкого теста, хлеба и пирожков.
Печь потрескивает и нагоняет на него сон.
Сладко… тепло… он спит…
Внезапно он изгибается, падает и со всего размаху врезается головой в пол.
Кто-то, проходя мимо, ударил его, спящего, по ногам.
…Вот и все, что я вспомнил.
Я представляю себе эту сцену совершенно отчетливо и не могу ничего понять.
Так же было и с кино.
Я начинал понимать, о чем фильм, только после того, как смотрел его три или четыре раза.
Нужно спросить доктора Штрауса.