Если отважусь.
24 апреля
Наконец-то профессор Немур согласился со мной и с доктором Штраусом, что мне совершенно невозможно записывать свои ощущения, зная, что их будут читать другие.
В своих записях я всегда старался быть абсолютно честным, но есть такое, что мне не хотелось бы делать всеобщим достоянием. По крайней мере, сейчас.
Теперь я могу оставлять у себя записи о самых тайных переживаниях, но при условии, что перед тем как представить окончательный доклад в фонд Уэлберга, профессор Немур прочитает все и сам решит, что может быть опубликовано.
Сегодня произошло довольно неприятное событие.
Я пришел в лабораторию пораньше, чтобы спросить доктора Штрауса или профессора Немура, можно ли мне пригласить Алису Кинниан в кино. Я уже собрался было постучать в дверь, но услышал, как они спорят друг с другом.
Очень трудно справиться с привычкой подслушивать, ведь раньше люди всегда говорили и действовали так, словно я пустое место, словно им наплевать, что я о них подумаю.
Кто-то из них стукнул ладонью по столу, и профессор Немур закричал:
— Я уже информировал оргкомитет, что мы представим доклад в Чикаго!
Потом я услышал голос доктора Штрауса:
— Ты не прав, Гаролд.
Шесть недель — слишком короткий срок.
Он все еще меняется.
Потом опять Немур:
— До сих пор мы ни разу не ошиблись в своих предсказаниях, и тем самым получили право обнародовать наши результаты.
Повторяю, Джей, бояться абсолютно нечего.
Все идет по плану.
Штраус:
— Эта работа слишком важна для всех нас, чтобы трезвонить о ней прежде времени.
Ты берешь на себя смелость…
Немур:
— А ты забываешь, что руковожу проектом я!
Штраус:
— А ты забываешь, что тут замешана не только твоя репутация!
Если результаты не подтвердятся, под ударом окажется вся теория!
Немур:
— Я проверил и перепроверил все, что можно, и думаю, что регрессия нам больше не грозит.
Небольшой доклад не повредит нам.
Я просто уверен, что все будет в порядке!
Потом Штраус сказал, что Немур метит на пост заведующего кафедрой психологии в Гэлстоне. На это Немур ответил, что Штраус вцепился ему в фалды и тащится за ним к славе.
Штраус: — Без моей техники нейрохирургии и инъекций энзимов твои теории ничего не стоят, и скоро тысячи хирургов во всем мире будут пользоваться моей методикой. Немур: — Эти новые методики родились только благодаря моей теории!
Они всячески обзывали друг друга: оппортунист, циник, пессимист, и я почему-то испугался.
Внезапно мне пришло в голову, что я не имею никакого права стоять под дверью и подслушивать их.
Раньше для них это не имело бы никакого значения, но теперь, когда они прекрасно осведомлены о моих умственных способностях, вряд ли им захочется, чтобы я узнал об этом споре.
Не дождавшись конца разговора, я ушел.
На улице стемнело, и я долго бродил, пытаясь понять, что же так испугало меня.
Впервые я увидел их такими, какие они есть на самом деле — не богов, даже не героев, а просто двух усталых мужчин, старающихся получить что-то от своей работы. А вдруг Немур прав, и эксперимент удался?
О чем же тогда спорить?
Так приглашать мисс Кинниан в кино или нет? Спрошу завтра.
26 апреля
Наверно, не стоит мне болтаться по колледжу без дела. Вид юношей и девушек, спешащих куда-то с книгами под мышкой, звуки их голосов — все это волнует меня.
Мне хочется посидеть и поговорить с ними за чашкой кофе, поспорить о романах, политике, новых идеях.
Интересно послушать, как они спорят о поэзии, науке и философии — о Шекспире и Мильтоне, Ньютоне, Эйнштейне, Фрейде, Платоне, Гегеле и Канте, и о других, чьи имена отдаются у меня в голове, как звуки огромного колокола.
Слушая их разговоры, я притворяюсь, что тоже студент, хотя и много старше.
Я ношу с собой учебники и даже начал курить трубку.
Глупо, конечно, но мне почему-то кажется, что я принадлежу к тому же миру, что и они.
Ненавижу свой дом и свою такую одинокую комнатенку.
27 апреля
В кафе познакомился и подружился с несколькими студентами.