Люди почему-то обижаются, если сказать, что они не понимают, например, всей сложности какой-либо либо проблемы, не могут постичь всей ее глубины.
Жизнь наверху тоже не слишком сладка.
Барт познакомил меня в кафетерии с одним профессором экономики, известным своими работами по влиянию экономических факторов на банковские учетные ставки.
Мне давно хотелось обсудить кое-что с серьезным экономистом.
Например, меня весьма интересует нравственная сторона применения экономической блокады как оружия в мирное время.
Я спросил, что он думает о предложении некоторых сенаторов перейти к политике эмбарго и военно-морской блокады отдельных малых стран по примеру первой и второй мировых войн.
Он молча выслушал меня, глядя в пространство. Мне показалось, что он обдумывает ответ, но через несколько минут он прочистил горло и отрицательно покачал головой.
Такие вопросы, пояснил он, лежат вне его компетенции.
Его интересуют учетные ставки, а не военная экономика.
Мне следует побеседовать с доктором Весси, опубликовавшим однажды статью о мировых экономических связях в период второй мировой войны.
Не успел я и рта раскрыть, как он схватил мою руку и с жаром потряс ее.
Он был счастлив познакомиться со мной, но ему некогда — нужно успеть подготовиться к лекции.
Только я его и видел.
То же самое случилось, когда я попробовал поговорить о Чосере со специалистом по американской литературе, расспросить востоковеда об острове Тробриан и обсудить с психологом, экспертом по делам молодежи, связь автоматизации производства с безработицей.
Все они просто-напросто боялись обнаружить узость своих знаний и всегда находили способ улизнуть от меня.
Окружающие кажутся мне теперь совсем другими.
Каким же глупцом надо было быть, чтобы всех профессоров чохом причислять к гигантам мысли!
Мало того, что все они лишь самые обычные люди, они еще и одержимы страхом, что остальной мир поймет это.
Алиса — тоже человек, а не богиня. Завтра вечером я веду ее на концерт.
17 мая
Почти утро, а я не могу уснуть… Пытаюсь разобраться в том, что произошло вчера.
Вечер начался довольно удачно.
Когда мы пришли, вся лужайка оказалась занятой, и нам с Алисой пришлось пробираться среди растянувшихся на траве парочек, пока мы не отыскали свободное место под деревом.
О человеческом присутствии вокруг свидетельствовали лишь протестующий женский смех и редкие огоньки сигарет.
— Останемся здесь, — решила Алиса.
— Вовсе необязательно сидеть посреди оркестра.
— Что они играют? — спросил я.
— «Море» Дебюсси.
Нравится?
— Я еще плохо разбираюсь в такой музыке.
Нужно поразмыслить о ней.
— Не надо, — прошептала она, — старайся почувствовать ее, пусть она захлестнет тебя.
Она легла на траву и повернула голову туда, откуда доносилась музыка.
Не знаю, чего она ждала от меня.
Как далеко все это было от чистых линий науки и процесса систематического накопления знаний!
Я твердил себе, что вспотевшие ладони, тяжесть в груди, желание обнять ее — всего лишь биохимические реакции.
Я даже проследил всю цепь раздражитель — реакция, чтобы понять, что привело меня в столь нервозное состояние.
Однако дальнейшие действия представлялись мне расплывчатыми и неопределенными.
Обнять ее или нет?
Желает она этого или нет?
Рассердится она или нет?
Я сознавал, что веду себя как мальчишка, и это раздражало меня.
— Вот… — выдавил я из себя. — Устраивайся поудобнее.
Положи голову мне на плечо.
— Она позволила обнять себя, но даже не взглянула в мою сторону.
Казалось, она настолько захвачена музыкой, что перестала воспринимать окружающее.
Так хочется ей этого или она просто терпит меня?
Я положил руку ей на талию. Алиса вздрогнула, но не оторвала глаз от оркестра.
Она притворялась, что занята только музыкой. Это освобождало ее от решения вопроса: отвечать мне или не стоит?
Слушая музыку, она могла делать вид, будто не замечает моей близости: пожалуйста пользуйся моим телом, только душу не трогай.