Но я уверена…
— Мне пора идти.
Я позвоню тебе.
— И не дав ей прийти в себя, я выскочил из подъезда.
Я почти уверен, что все случившееся было не чем иным, как галлюцинацией.
Доктор Штраус полагает, что эмоционально я еще не вышел из того возраста, когда близость к женщине или мысли о сексе вызывают не только волнение и панику, но даже галлюцинации.
Необычайно быстрое умственное развитие обмануло меня, заставило поверить, что я могу жить нормальной эмоциональной жизнью.
Нельзя не признать, что последние события достаточно ясно показали мою неподготовленность к полноценному общению с женщиной типа Алисы Кинниан.
20 мая
Меня выгнали из пекарни.
Понимаю, что глупо цепляться за прошлое, но что-то родное было в ее стенах из белого кирпича, обожженных жаром печей… Она была мне домом.
За что они так ненавидят меня?
Мне не в чем винить Доннера.
Он должен думать о своем предприятии, о других рабочих.
И все же… Он был мне больше чем отцом.
Он вызвал меня к себе в кабинет, усадил в единственное кресло, стоявшее рядом с его древним столом, и, глядя в сторону, сказал:
— Мне нужно поговорить с тобой, Чарли.
Ни к чему откладывать… Твой дядя Герман был моим лучшим другом, и я обещал ему, что как бы ни шли мои дела, у тебя всегда будет работа, доллар в кармане и крыша над головой…
— Это мой дом и…
— …и я относился к тебе, как к собственному сыну, отдавшему жизнь за эту страну.
А когда Герман умер — сколько тебе было? семнадцать? — я поклялся… Я сказал себе: Артур Доннер, пока ты владеешь этой пекарней, ты не бросишь Чарли на произвол судьбы.
У него будет постель и кусок хлеба.
Когда тебя хотели забрать в Уоррен, я объяснил, что ты будешь работать у меня и я сам присмотрю за тобой.
Ты не провел в Уоррене ни дня.
Я дал тебе комнату… Как, по-твоему, сдержал я свое слово?
Я кивнул, но по тому, как он теребил в руках какие-то бумажки, было видно, насколько тяжело ему говорить мне все это.
— Я старался… Я никогда не работал плохо…
— Знаю, Чарли.
Но сейчас я говорю не о работе.
Что-то произошло с тобой, и я не понимаю, что именно.
И не только я… Все говорят только о тебе.
Им страшно, Чарли… Я вынужден просить тебя уйти.
Я хотел перебить его, но он покачал головой.
— Вчера вечером ко мне пришла целая делегация… Чарли, пойми, я не могу допустить, чтобы моя пекарня прогорела!
Он смотрел на свои руки, на скомканный листок бумаги в них, словно надеясь найти там то, чего раньше не было.
— Прости меня, Чарли.
— Куда же мне идти?
Он посмотрел на меня, в первый раз за время разговора.
— Ты прекрасно знаешь, что эта работа тебе больше не нужна.
— Мистер Доннер, я не знаю никакой другой.
— Давай рассмотрим этот вопрос.
Ты уже не тот Чарли, каким был семнадцать лет назад, и даже четыре месяца назад.
Ты не объяснил мне, что случилось с тобой.
Согласен, это твое дело.
Может быть, случилось чудо.
Ты стал блестящим молодым человеком, а работать на миксере и разносить заказы неподходящее занятие для блестящего молодого человека.
Несомненно, он был прав, но что-то во мне упорно сопротивлялось его решению.
— Позвольте мне остаться, мистер Доннер.
Вы же обещали дяде Герману, что у меня будет работа.
Она все еще нужна мне, мистер Доннер.