Не знаю, не знаю… Ты был простым, хорошим, надежным человеком, не слишком головастым, зато честным. Что ты сделал с собой, чтобы вот так, сразу, поумнеть? Это неправильно.
— Что может быть плохого в том, что человек хочет стать разумнее, получить знания, понять мир и самого себя?
— Почитай повнимательнее Библию и поймешь, что человек не должен превосходить назначенного ему Господом.
Чарли, если ты не сделал ничего такого с дьяволом, например, или еще чего… то, может, еще не поздно отказаться от всего этого?
Оставайся таким, каким был раньше.
— Нет, Фанни, все пути уже отрезаны.
Я не сделал ничего плохого.
Я похож на слепого от рождения, которому позволили увидеть свет.
Это не может быть грехом!
Таких, как я, скоро будут миллионы.
Такое чудо подвластно науке.
Она посмотрела на жениха и невесту, украшавших свадебный пирог, и едва шевеля губами, прошептала:
— Когда Адам и Ева отведали плод с древа познания, то увидели, что они наги, узнали похоть и стыд.
Это был грех. После этого врата рая навсегда закрылись для них.
Если бы они не поддались уговорам змея, нам не пришлось бы стареть, страдать и умирать.
Больше мне нечего было сказать ни ей, ни другим.
Никто не смотрел мне в глаза.
Раньше меня презирали за невежество и тупость, теперь ненавидят за ум и знания.
Господи, да чего же им нужно от меня?
Разум вбил клин между мной и всеми, кого я знал и любил, выгнал меня из дома.
Никогда еще я не чувствовал себя таким одиноким.
Интересно, что случится, если Элджернона посадить в клетку с другими мышами?
Возненавидят ли они его?
25 мая
Я открыл, как человек может начать презирать самого себя. Это происходит, когда он сознает, что поступает неправильно, но не может остановиться.
Ноги сами привели меня к Алисе.
Она удивилась, но впустила меня.
— Ты совсем промок.
Даже с носа капает.
— Дождь.
Хорошо для цветов.
— Заходи.
Сейчас принесу полотенце, а то схватишь воспаление легких.
— Мне больше некуда идти.
Можно побыть у тебя?
— Кофе закипает… Вытрись, а потом поговорим.
Пока она ходила на кухню, я огляделся.
Что-то сразу же обеспокоило меня.
Кругом чистота.
Фарфоровые статуэтки на подоконнике стояли строго в ряд и все смотрели в одну сторону.
Подушки аккуратно разложены на софе.
Журналы поровну распределены по двум столикам так, чтобы видны были их названия: на одном «Репортер», «Сатердей ревью», «Нэю-Йоркер», на другом — «Мадемуазель», «Хаус бьютифул» и «Ридерс дайджест».
На дальней от софы стене висела репродукция Пикассо
«Мать и дитя», а напротив нее — изображение бравого придворного эпохи Возрождения, в маске и с мечом в руке, обороняющего от неведомой опасности перепуганную розовощекую деву… Словно Алиса никак не могла решить, кто она и в каком мире предпочитает жить.
— Что-то тебя давно не видно в лаборатории, — окликнула Алиса меня из кухни.
— Профессор волнуется.
— Мне стыдно смотреть в глаза людям.
Вроде бы стыдиться и нечего, но я уже несколько дней не работаю, и от этого внутри какая-то пустота — мне не хватает пекарни, печей, друзей… Две ночи подряд мне снилось, что я тону.
Она поставила поднос точно на середину кофейного столика — салфетки свернуты треугольничками, пирожные разложены идеальным кругом.
— Не принимай этого так близко к сердцу, Чарли.