— Мать рвется из его рук, чтобы еще раз ударить извивающегося на полу сына.
— Ты только посмотри на него! — кричит Роза.
— Он не может научиться читать и писать, но умеет подглядывать за девочками!
Я выбью из него эту грязь!
— Он не виноват, что у него эрекция.
Это нормально.
Он же ничего не сделал.
— Ему даже думать нельзя о девочках!
К сестре приходит подруга, а ему лезут в голову грязные мысли!
Я проучу его на всю жизнь!
Слышишь?
Только прикоснись к какой-нибудь девочке, и я засажу тебя в клетку, как животное, навсегда!
Ты слышишь меня?..
Да, я слышу тебя, мамочка.
А может быть, я уже свободен?
Может, страх и тошнота уже не море, в котором тонут, а всего лишь лужа, криво отражающая прошлое?
Я свободен?
Наверно, я не поддался бы панике, если бы смог прикоснуться к Алисе чуть пораньше, прежде чей прошлое поглотило меня… прежде чем я вспомнил … Я успел сказать:
— Ты сама… сама… Обними меня!..
Прежде чем я осознал, что происходит, Алиса уже целовала и прижимала меня к себе так крепко, как никто раньше.
Но в это самое мгновение, единственное в моей жизни, все началось снова — шум в ушах, холод, тошнота.
Я отвернулся.
Алиса стала успокаивать меня, говорить, что это не имеет значения, что мне не в чем винить себя.
От стыда я заплакал.
Так, плача, я и уснул в ее объятиях, а приснились мне бравый рыцарь и розовощекая дева.
Только во сне не он, а она держала в руке поднятый меч.
Отчет № 12
5 июня
Немур сердится — вот уже две недели он не видел моих отчетов. В какой-то степени он прав, потому что фонд Уэлберга начал платить мне жалованье и его нужно отрабатывать. Это избавляет меня от поисков работы.
До Международного симпозиума психологов в Чикаго осталась всего неделя, и, естественно, Немуру хочется, чтобы доклад прозвучал как можно внушительнее. Мы с Элджерноном — самые яркие экспонаты.
Отношения наши с каждым днем становятся все напряженнее.
Надоели его постоянные разговоры обо мне, как некоем лабораторном образце.
Его послушать, так до эксперимента меня вообще не существовало.
Я сказал Штраусу, что слишком занят осмыслением мира и своего места в нем и мне не хватает терпения водить ручкой по бумаге. Ужасно непроизводительный процесс.
Он посоветовал мне научиться печатать на машинке, и теперь — при скорости семьдесят пять слов в минуту — жить стало проще.
Он же напомнил, что следует выражать свои мысли как можно доступнее, чтобы люди могли понимать меня.
Язык, выразился он, иногда вместо дороги превращается в барьер.
Ведь теперь я живу по другую сторону интеллектуального забора.
Мы встречаемся с Алисой, но никогда не говорим о том, что произошло между нами.
Трудно поверить, что меня выперли из пекарни всего две недели назад.
По ночным улицам за мной гоняются призраки.
Когда я оказываюсь у пекарни, дверь ее закрыта и люди внутри никогда не оборачиваются, чтобы посмотреть на меня.
Жених и невеста на свадебном пироге хохочут и показывают на меня пальцами, а купидоны размахивают своими стрелами.
Я кричу.
Я стучу в дверь, но никто не открывает.
Я вижу Чарли, он смотрит на меня из окна.
Или это просто отражение в стекле?
Кто-то хватает меня за ноги и тащит прочь от пекарни в тени черных аллей, они обволакивают меня, и я просыпаюсь.
Иногда окно пекарни открывается, я заглядываю внутрь и вижу другую обстановку и других людей.
Удивительно, как прогрессирует моя способность вспоминать.